Мамалыжный десант
Шрифт:
Дрвар уже был захвачен, боши осознали, что штаба Тито здесь нет и рвались на другой берег реки. Атаку от центра города поддерживали батареи 8-см минометов и безоткатных орудий. Под разрывами мин и снарядов охранный батальон и примкнувшие к нему партизаны держались отчаянно и усиливали огонь. Немцев остановили в считанных шагах от реки…
… Сречко прорвался к реке с тремя парнями из интендантской школы. У него имелся итальянский автомат, но патронов оставался неполный магазин. Было около десяти часов утра. Город остался за спиной, думалось, что там погибли все. Казалось, это полный разгром. Но подходили резервы,
У Каменице непрерывно шли атаки и контратаки. Полного успеха никто не добился, но немцы начали иссякать. Их спасала авиация – налеты штурмовиков следовали один за другим.
Около часа дня к Дрвару подошел батальон 6-й Ликской дивизии. Им командовал сам комдив и партизаны атаковали сходу. Бойцы подтащили минометы и это здорово помогло: некоторые пулеметные точки десантников удалось подавить. Партизаны зацепились за город, бой вернулся в Дрвар. К пяти часам удалось пробиться до здания городской управы…
…– Я их слышал, как вас сейчас. Мы бросаем гранаты, и они бросают, – рассказывал Сречко. – Слышу ругаются, стонут. И наши ругаются, стонут. А в воротах девушка лежит убитая. Я ее как сейчас помню – такая красивая, что даже не поверишь. Только ухо обожженное. В ухо её эсэс застрелил…
Управа несколько раз переходила из рук в руки. Немцы отошли к Шобича-Главица, в бой непрерывно втягивались подходящие силы партизан. К десяти часам вечера последние немецкие заслоны были вытеснены из города…
…– Они окопались на кладбище. Нам бы тогда артиллерию, мы бы бошей в могилы забили и наши мертвые их бы додушили. В ту ночь такое грехом не посчиталось… – Сречко скрипнул зубами.
Кладбище на холме Шобича-Главица с двух сторон огораживали крепкие каменные стены. Саперы десантников успели пробить в них амбразуры. Со стороны поля, куда приземлялась вторая волна десанта, согнанные местные жители вырыли окопы и траншеи. Надгробия и каменные кресты оказались надежными укрытиями. Немцы были окружены и знали, что терять им нечего.
Около 23 часов, после минометной подготовки, партизаны атаковали со всех направлений. Осветительных ракет и автоматического оружия у немцев хватало – атака захлебнулась. В час ночи партизаны начали повторную атаку…
…– Мы шли с бойцами 3-й Ликской бригады. Минометчики не жалели мин, у меня было семь ручных гранат и я их все расшвырял. Светло было как днем, немцы лупили как сумасшедшие. И нам немножко не хватило. Совсем чуть-чуть. Начали отходить, а боши выскочили вслед за нами. Нас поддержали огнем, загнали немцев обратно, но мы все равно отошли…
В два часа ночи атаковал 1-й батальон 1-й Пролетарской Ликской бригады. Безрезультатно…
В половину четвертого партизаны вновь атаковали. Удалось прорваться за стену, но остатки эсэсовцев контратаковали и партизаны были отбиты…
…– Едва рассвело нас начали бомбить пикировщики. И пришел приказ отходить. Боши начали наступление по всем дорогам от Бихач и Босански-Петровац. Там шли тяжелые бои и мы снова оставили Дрвар, –
Сречко плеснул в стаканы. – По глотку, братья. То были тяжелые бои, мы многих потеряли. Немцы тоже. Эти парашютисты… Они умеют воевать.Тимофей глотнул чересчур сладкого вина и сказал:
– Бывает такое. У нас на плацдарме случалось. Атакуешь-атакуешь, а никак. Прямо даже необъяснимо. Но ваши партизаны – молодцы. Прямо как наши в Белоруссии. Мне как-то командир чуток рассказывал. Он с партизанами там по тылам ходил. А фрицевых десантников мы всех добьем. И эсэсманов, и прочих. И не-десантников, тоже.
– Вот это верно, – сказал Сергеев. – Закупориваю? Пойду машину гляну. Кто его знает, когда выдвигаться будем.
Бледноногий шофер двинулся осматривать «додж», а Тимофей с Павло Захаровичем снимали с веревки подсохшие гимнастерки и шаровары.
– Отож, Тима, ты вот шо… – пробормотал Торчок, встряхивая ценный предмет формы. – Скачи как гамадрил, но под пули лишний раз не сувайся. Ты человек спокойный, основательный, но молодой. Опыта не хватает. В лихость не впадай, чуешь?
– Чую. А шо делать-то было?
– Не шокай. Уже сержант, скоро звезды на погоны заимеешь, так гутарь литературно. И послухай. В тот раз може и ничего иного и нельзя было сделать. Может и еще такие разы случатся. Но они должны редко случаться. А то не доживешь до своего отцовства.
– Ну, это я понимаю. От безвыходности прыгал.
– Отож! Случай, да. Пущай другой такой случай через год случится. Или попозжей. К лихости особый талант иметь трэба. Была у нас в группе одна девушка. Очень того… везучая. Вот скакать, стрелять, рубать и пья… колобродить – истинный талант! Но она тоже исключение.
– Слыхал. А она чего, правда, вся из себя… этакая?
– Отож нашел кого спросить. Она меня на полторы башки рослее, с такой диспозицией особо не оценишь. Но так да… красивая. Весьма и даже чересчур. Засматриваются на нее. Только строга, руки и остальное живо пообрывает, не глянет что полковник или генерал. Но дело не в том. Я тебе про талант толкую. Талант к ближней войне. Евгений как-то говорил что она ножом враз трех фрицев положила. Или четырех. Я верю. Но то – редкое счастье. Или несчастье. Нам с ней равняться не надо. У нас таланты пожиже. И опыта нет.
– Вот ты скажешь, Захарыч. Она что, с пеленок на фронте? Или в Гражданскую еще рубилась?
– Да бес ее знает… может и в Гражданскую, – неуверенно пошутил Торчок и рассердился: – Я тебе про талант говорю, а ты не веришь!
– Почему не верю. Верю. А чего ее из группы отчислили? По беременности?
– Сопля ты и баран! Говорю же – она без амуров-лямуров служила. Ну, может, в отпуске шо себе позволяла… Живая же. И не отчислили ее, а перевели. Думкаешь, у нас тут самое-рассамое по важности задание?
– Не, так не думаю. И о талантливых красавицах не особо думаю, – заверил Тимофей. – О десантниках думаю, о том, когда приказ и командира нам пришлют. И еще малость о Стефэ думаю. Даже не малость. Что-то мне беспокойно.
– Какое тут спокойствие? Понятны волнения. Но все ладно пройдет. Я уйму разных дамочек на сносях повидал. Особенно по молодости. Там же сразу узришь – гладко или нет всё пройдет, у меня глаз наметан, – тоном опытнейшего акушера-ветерана поведал Павло Захарович.
Тимофей вздохнул и спросил: