Мальчик из Гоби
Шрифт:
— Я так и знала, что это какая-то напасть, — всполошилась Чимэддолгор. — Хорош сынок, нечего сказать! Сунул мне под нос бумажонку и опять спрятал!
Она поднялась с коленей и, подхватив ведро с молоком, заспешила в юрту.
А Цоржи схватил Буяна за ухо и поволок за собой.
— Эй, Сэнгэ! — загремел он прямо с порога.
Сэнгэ дремал в глубине юрты. Он тотчас проснулся и сел на кошму, протирая глаза.
— На, полюбуйся, что твой сынок носит за пазухой! — продолжал бушевать Цоржи, швырнув листок прямо в лицо Сэнгэ.
Сэнгэ повертел портрет перед глазами.
— Бакши! Кто это? — с тревогой спросил он монаха.
— Плохой человек! Дурное предзнаменование! Вот увидите, быть теперь беде. Этот человек из далекой страны! Безбожник! Красный
Цоржи прямо кипел весь от гнева. Своей пухлой рукой он вкатил Буяну увесистую пощечину. Буян не выдержал и разрыдался. А лама все кричал и кричал, размахивая листком.
— Позор! Твой единственный сын таит на груди бумагу, пропитанную лжеучением Народной партии, словно талисман какой! Вот послушай, что здесь написано: «Да здравствует свобода монгольского трудового народа!» А, каково? Эти слова против всемогущего Будды, его любви и милости ко всему сущему, против установленных богом порядков!
Взгляд Сэнгэ упал на застывшую в дверях Чимэддолгор с полным ведром молока в руках.
— Откуда этот безбожный листок? — сердито спросил он ее.
Жена в ответ только пожала плечами.
— Теперь, когда мерзость безбожного учения коснулась вас, ждите беды. Вы можете остаться без скота, стать нищими, побирушками. Горе, горе над вашими головами! — запричитал лама, быстро перебирая четки и нашептывая молитвы.
Слова Цоржи повергли Сэнгэ в уныние. Он мрачно посмотрел на Буяна:
— Откуда ты это принес?
— Из степи.
— А еще чего ты там нашел?
— Больше ничего.
— Как же, скажет он!.. — ехидно заметил Цоржи. — Кто, кроме дьявола, мог подкинуть в степь эту штуку? Все это козни нечистой силы.
— Что делать? Скажите, учитель! — склонился перед ламой Сэнгэ.
— «Что делать, что делать»!.. Сейчас же уничтожь этот несущий несчастье портрет! — И он снова бросил листок Сэнгэ.
Тот схватил бумагу и тотчас кинул на горячие угли тагана. [14]
14
Таган — железная печь в юрте.
Но тут встрепенулась молчавшая до сих пор Чимэддолгор.
— Зачем ты оскверняешь домашний очаг, а?
Сэнгэ спохватился и, обжигая пальцы о раскаленную золу, выхватил листок из печки.
— Верно говоришь, верно… — запричитал Цоржи. — Жечь такую нечисть в очаге, который заложили еще твои предки? Какая же ты скотина, Сэнгэ, нет, хуже скотины!
Сэнгэ промолчал, а Чимэддолгор схватила листок и выбежала из юрты. Когда она вернулась, в руках ее уже ничего не было.
Буян продолжал всхлипывать. Но на сердце у него отлегло — какое счастье, что листок не сожгли! Однако беспокойство не покидало его. «Что с портретом? Куда это мама могла его выбросить?»
Между тем гнев ламы утих. Он милостиво принял из рук Чимэддолгор большую пиалу парного молока и принялся с шумом отхлебывать из нее. На Буяна никто уже не обращал внимания. Он тихо вышел за дверь и сел в тени юрты, прислушиваясь к разговору между родителями и ламой. Потом Цоржи пошел к себе — пришло время послеполуденного отдыха.
Дождавшись ухода ламы, Буян вернулся в юрту. Мать налила ему молока.
— Смотри, сынок, — сказала она примирительно, — не приноси больше подобных вещей из степи, ладно? Мало ли что найдешь на земле.
После полудня родители вновь занялись делом: Чимэддолгор выпустила на луг овец и отправилась собирать аргал, [15] Сэнгэ поехал за куревом. Буян тут же кинулся искать портрет.
После долгих поисков он нашел его рядом с колышком, за который привязывали телят. Буян бережно поднял клочок бумаги, стряхнул с него пыль и золу, разгладил и аккуратно свернул в трубочку. Потом он принес бумагу в юрту и спрятал в голенище одного из своих гутулов, [16] валявшихся под кроватью.
15
Аргал —
сухой помет, кизяк; используется как топливо.16
Гутулы — национальные сапоги с загнутыми кверху носками.
Прошло несколько дней. Хотон Сэнгэ перекочевал на новое стойбище, в самую глубь долины, где были прекрасные луга с густой, сочной травой.
Настало время отёла — пора изобилия кобыльего и овечьего молока.
Ясным погожим днем в юрту Сэнгэ с самого утра потянулись гости — хозяева пригласили отведать свежего молочного хмельного напитка. В этом году перегнали особенно много — новый бурдюк наполнился почти до краев.
Первую чашку Сэнгэ преподнес Соному. Соном-гуай [17] был из собравшихся самым старшим. Ему же, по обычаю, и посвятил Сэнгэ стих:
17
Гуай — вежливое обращение к старшим: «почтенный».
Соном-гуай торжественно вынул из-за пазухи голубой хадак, [20] двумя руками принял на него чашу и произнес ответный ёрол — доброе пожелание:
18
Сархад — один из видов молочного хмельного напитка.
19
Переводы стихов выполнены А. Стручковой.
20
Хадак — широкая шелковая лента, символ добра и счастья.
Потом он обмакнул указательный палец в сархад, разбрызгал вокруг несколько капель — отдал дань уважения природе и людям — и только тогда до дна осушил чашу. С низким поклоном поднес он Сэнгэ хадак.
Все были возбуждены и веселы. Хорошо на сердце было и у Буяна. На радостях он даже предложил Цолмону обменяться картинками. Но обмен все-таки не состоялся: Цолмон соглашался добавить к папиросной коробке лишь красную коробку от чая, а Буян счел такое предложение невыгодным.
Домой Буян вернулся лишь после полудня. В юрте, добродушно улыбаясь, сидели отец с матерью.