Маисовые люди
Шрифт:
Солнце расплавленным свинцом струилось на портовый замок. Мелкие зверьки, задыхаясь от зноя, выползали подышать на песчаные насыпи, поросшие серой, как паутина, травой. Заключенные ловили их, швыряли рыбам и хохотали, глядя, как мыши и ящерки падают в чистую сине-зеленую воду, прозрачную до той глубины, где фарфором отсвечивает мрак и живут холодные медузы.
Солдатам запрещалось тратить пули, и они не стреляли в акул, хотя у них руки чесались нажать курок и – если ты меток – поразить одну из великолепных тропических хищниц. Тут просто роем кишела заманчивая дичь с радужными плавниками и двойным рядом острых зубов. Среди заключенных было два или три негра, и они иногда устраивали «бой акул» без ножа, без ничего,
После «боя акул» офицеры, солдаты и узники с трудом возвращались к будничной жизни. Нервы у них вконец развинчивались – одних чуть удар не хватал, у других дергалась рука или глаз.
Тяжелые морские птицы, с трудом махая крыльями, неспешно спускались с небес, касались воды и взлетали снова, а летающие рыбы кусками бильярдного стола прыгали им вслед.
– Отец… – сказал Гойо Йик, подходя к отцу светлым и ясным днем, – вон матушка пришла…
– Не дай господь, не скажи ей, что я тут!
– Я сказал…
– Ой, что ты наделал! Не хотел я, чтобы она знала… А она тебе что ответила?
– Ничего. Заплакала.
– А что я зрячий, ты не говорил?
– Нет, не говорил.
– Тогда я глаза прикрою, а ты меня веди…
– Она думает, вы слепой…
Мария Текун была все так же веснушчата, а в жидких рыжих косах белели седые пряди. Она припала к воротам, чтобы вытереть слезы и высморкаться по-старушечьи громко. Ноги у нее под юбками дрожали, пока слепой отец и сын-поводырь шли к ней.
Неуверенно, как слепой, Двуутробец подошел к ней поближе, чуть не наткнулся на нее, чуть не толкнул. Она отодвинула его немного, взяла за руку и стала пристально на него глядеть, хотя крупные дрожащие слезы ей мешали.
– Как живешь? – спросила она, и голос ее пресекся.
– А ты как?…
– За что ты тут сидишь?
– За контрабанду. Мы с кумом купили бутыль водки, хотели ее на празднике продать, а бумагу потеряли.
– Вон как… А нам – верно, сынок? – нам сказали, ты умер. Давно ты тут?
– Хватает…
– Сколько же?
– Два года. Мне три дали…
– Господи!
– А ты как живешь, Мария Текун?… Замуж опять пошла…
– Да, тебе Гойо сказал. Все думали, ты умер, и выдали вот меня. Мальчикам отец нужен. Женщине с ними не справиться. Мужчину к мужчине тянет… Слава богу, все хорошо вышло. С ними он хороший был. Бросила я тебя…
Гойо Йик дернулся от боли, и глаза у него приоткрылись. Она могла бы заметить, что они другие, чистые, если бы не думала
о своем.– Разреши, я тебе все скажу. Хорошо, так вышло, мы при сыне нашем говорим. Я не потому тебя бросила, что разлюбила. Если бы я осталась, было бы у нас еще десять сыновей – и тебе хуже, и мне, и им самим… Что бы они делали, если бы я умерла? Ты незрячий…
– Ас тем мужем у вас детей нет?
– Нет. Его, дурного человека, колдуны заколдовали. Мне один прорицатель сказал. Они где-то там индейцев много убили, и прокляли его колдуны, иссушили ему семя.
– Если б я прозрел, ты бы меня любила?
– Может, и любила бы… Да ты бы меня не любил, страшная я, некрасивая. Ты сына спроси. Правда, сыновьям мать всегда хороша.
– Матушка, – перебил ее смеясь Гойо-сын, – ты же все заметила…
– Верно, я сразу поняла, только притворялась, что не знаю. Ты, отец, хотел меня обнять, когда ко мне подошел…
Двуутробец поднял веки. И у него и у нее задрожали глаза, прежде чем слиться, встретиться, обменяться светом взгляда.
– Как хорошо, что ты зрячий… – сказала Мария Текун, сминая в кулаке платочек.
– Да, вижу вот… а прозрел я из-за тебя, хотел тебя увидеть, искал… Где я тебя только не искал!.. Думал, по голосу узнаю – я же тебя не видел, – и стал ходить с коробом, всюду побывал, женские голоса слушал…
– Ты бы узнал мой голос?
– Да нет, наверное…
– Меняется он. Вот хоть я тебя слушаю, а кажется мне, что ты не так разговаривал…
– И ты не так говорила, Мария Текун…
Двуутробец подозвал кума Паскуаля, и тот подошел познакомиться.
– Иди сюда, кум…
– Мы с ним бутыль крестили! – весело объяснил Паскуаль. – Вы не думайте, сеньора, больше у него детей не было…
– Значит, и я вам кума…
– А то как же! Кумушка…
– Раз мы крестили большую бутыль, – вмешался Двуутробец, лопаясь от радости, – она тебе не кума, а кумища.
– Что ж, тогда и ты мне кумище…
Спускался вечер. Менялся цвет моря, менялся цвет неба, алели облака, тихо и важно входили в закат стройные пальмы. Горизонт сразу стал темно-лиловым, и на нем иногда появлялись точки кораблей. Бутылочно-зеленые воды углублялись в себя, и от этого еще таинственней казался миг сомнения, предшествующий темноте.
Уже обо всем поговорили и обо всем помолчали. Сына решили не выкрадывать – слишком опасно.
Когда старая женщина прощалась с сыном, челюсть у нее дрожала, а губы дергались. Мария Текун не хотела плакать, чтобы не огорчить своих мужчин. Часто мигая, она сморкалась трясущейся рукой. Тряслось все – и веснушки, и перекошенный горем рот, и веревки кос, и пустые груди. Мария Текун уткнулась сыну в плечо. «Вернусь. Хорошо, есть что продать. Шесть свиней привезла. Заколем их завтра, и вернусь». Сказала она все это или подумала?
Подошел Ничо Акино с хозяйкиными часами в руке напомнить гостье, что пора им на берег. Они вошли в лодку, он – с грузом свертков, она – с грузом печалей, и лодочник поднял весло. С земли дышало зноем, но легкий прохладный ветер прорезал духоту. Волны мягко плескались в тихой и теплой бухте, окруженной черными пальмами, словно большая лужа золотистого скипидара.
Ничо Акино спросил молчаливую спутницу, которая казалась неприветливой, хотя кроткие слезы высыхали на ее щеках:
– Почем свиней продадите?
– Не знаю… Если маис тут не очень дорог, возьму побольше… Вообще-то нынешний год свиньи в цене. Там, у нас, хорошо платили.
Лодочник Хулиансито греб и греб. Волосы его словно карабкались по голове, в глазах голодного Христа-младенца отражались огни, зажигавшиеся на темном берегу.
Ничо Акино не выдержал и неловко спросил о том, о чем думал с тех пор, как сели в лодку. Он кое-что знал, до него донеслись обрывки беседы, которую вели там, в замке, Револорио и оба Йика.
– Значит, вы и есть та самая Мария Текун?