Чтение онлайн

Я с ужасом наблюдаю это зрелище. В городе идут грабежи, и никто этого не запрещает, поскольку ограбленные боятся сопротивляться или даже пожаловаться. Всем горожанам приказали собраться на главной площади. В толпе оказалось много патриотов, которые объявили, что их подвергали когда-то преследованиям. Когда их попросили указать на этих врагов революции, каждый из них отыскал своих личных врагов или кредиторов. И последних тут же хватали и казнили. Продолжалось все несколько дней. Так была утолена всеобщая жажда к мщению.

Я перечитывала это письмо и никак не могла понять Наполеона. Как можно было «с

ужасом наблюдать это зрелище» и ничего не предпринимать, чтобы остановить этот кошмар? Как мог он служить делу, которое считал праведным, и мириться с несправедливостью? Разумеется, его участие в этом деле не осталось незамеченным. Он проявил себя в битве за Тулон, добился наконец успеха и был удостоен звания генерала.

Поступавшие из Тулона сообщения произвели на обитателей булочной-пекарни угнетающее впечатление. Ладу колотил тесто так, словно перед ним были революционеры.

— Звери! — кричал он. — Дьяволы в человеческом обличье! Мне и в самом деле хочется запечь в хлебе мышьяк и потравить этих мерзавцев. — Ладу говорил, размахивая в воздухе облепленными тестом руками. — Морис не должен выходить из своей комнаты. Если кто-нибудь спросит, он уехал из города к своей матери. Феличина, ты будешь относить ему пищу. Только не подходи к окну, и пусть он тоже не подходит. Если кто придет, зови меня. Смотри, не открывай дверь сама. Мы все рискуем теперь жизнью.

Морис лежал на кровати, уставившись в потолок. Я поставила поднос с едой на столик у кровати.

— Все бесполезно, — произнес он. — От них не уйти. Это все равно что получить жизнь взаймы. Я уже ни во что больше не верю. — Он закрыл глаза в изнеможении. — Самого Бога уже нет. Ушел в бесконечность и предоставил нас страшной участи, отдал мир на растерзание.

Лицо Мориса покрыла серая бледность, его тонкие губы побелели. Я подошла, нагнулась и поцеловала его. Это был нежный поцелуй, но, как только наши губы соприкоснулись, он превратился в страстное, жадное проявление жизни. Морис обнял меня. Он целовал меня с отчаянием, так, словно я могла дать ему безопасность и уверенность в том, что он будет жить. От его объятий по моему телу пробежала горячая волна, в жилах заволновалась кровь; моя кожа остро ощущала каждое его прикосновение. Меня охватило страстное желание. Не знаю, какой мужчина пробудил во мне это страстное влечение, но помню, что в тот раз я уже была готова поддаться искушению.

Голос Ладу, донесшийся снизу, из булочной, привел меня в чувство. Он громко и настойчиво звал меня. Я отстранилась от Мориса, привела в порядок платье, поправила волосы. Морис смотрел на меня сияющими глазами. Его губы раскраснелись от поцелуев. Он счастливо улыбался.

— Я люблю тебя, Феличина, — сказал он шепотом. — Ты моя надежда и моя жизнь. Ради тебя и рядом с тобой я смогу пройти через что угодно.

Я молчала, смущенная. Теперь, когда я оторвалась от его губ и освободилась от своих эмоций, он снова стал для меня просто Морисом, которому я сочувствовала и хотела помочь.

В последующие несколько недель я избегала оставаться с ним наедине. Ведь я не могла рассчитывать на то, что Ладу каждый раз будет вовремя окликать меня, а на собственное благоразумие не приходилось рассчитывать.

В наступившем новом году вернулся Наполеон, уверенный в себе и доказавший свои способности молодой генерал, в столь же потрепанном мундире, что и раньше. Он ворвался в наше подвальное пространство, словно стихия, и моментально

занял место старшего в семье. Теперь, когда он был здесь, каждый ощущал на себе эффект его присутствия. Я не стала исключением. Любые мои замечания и подозрения на его счет развеялись как дым. Ему достаточно было взглянуть на меня своими светлыми глазами, нежно улыбнуться мне, и все эти обвинения исчезли без следа под магическим влиянием его личности, то ли продолжавшей, то ли вновь начавшей очаровывать меня.

В первую же ночь после своего приезда Наполеон пробрался из комнаты своих братьев в мою постель. Вначале мне было немного не по себе оттого, что где-то совсем рядом спит тетя Летиция, но затем страстность Наполеона, его губы, руки, тело заставили меня забыть о всякой стыдливости. Я принимала его ласки с жадностью умирающего от голода и жажды и уже не думала в эти мгновения ни о ком и ни о чем. Кровать с жестким соломенным матрацем стала для меня настоящим раем, а нахлынувшее счастье заставило окончательно забыть все мои сомнения.

Наконец-то Наполеон вернулся ко мне. Днем он был занят новым для себя делом — «инспектированием береговых укреплений», — а ночью лежал в моих объятиях. И я была бы вполне удовлетворена и счастлива, если бы Наполеон хоть однажды вспомнил о заключении нашего брачного союза. Однако он не касался этой столь желанной для меня темы. Проходили дни и недели, я по-прежнему работала у Ладу и жила вместе с семьей Бонапарт, наслаждаясь объятиями Наполеона и ожидая момента, чтобы серьезно поговорить с ним о нашей свадьбе.

Джозеф невольно помог мне в этом. Какое-то время он встречался с Жюли, старшей дочерью богатого торговца шелком по имени Клири. Это была невысокая худая девушка, богатое приданое сделало ее в глазах Джозефа необыкновенно привлекательной. Он начал за ней ухаживать, и она безумно влюбилась в него. Семейство Клири весьма благосклонно отнеслось к Джозефу. Не так давно глава этой семьи умер, а продолжавший его дело сын находился на подозрении у властей и в любой момент мог быть арестован. Родство с Бонапартами, которые не относились к кровожадным якобинцам, но все равно были у властей на хорошем счету, означало бы политическое спасение всей семьи. Вот почему однажды вечером сияющий Джозеф ворвался в наш подвал, прося у тети Летиции благословения на брак.

Тетя Летиция встретила это событие с радостью и удовлетворением. Наконец-то один из ее сыновей обретет богатство и уверенность в будущем. Заранее предполагалось, что пользу от этого богатства и надежной буржуазной обеспеченности получат все члены семьи Бонапарт. Джозеф указал размеры приданого — сумма в сто пятьдесят тысяч ливров вызвала у всех почтительность. Было решено, что внешность невесты не имеет особого значения. Достаточно того, что Жюли любит и обожает Джозефа. А любящая жена всегда должна понимать потребности мужа. К тому же, как говорится, в темноте все кошки серы.

Мне не понравилось выражение лица Наполеона — прищуренные глаза, плотно сжатые губы. Когда он коротко и сдержанно поздравил Джозефа, я поняла, что он испытывает зависть. Весь вечер Наполеон оставался молчаливым, в то время как Джозеф подробно и красочно описывал обстановку дома Клири: солидную мебель, массивную серебряную посуду, обивку и драпировку из дорогих тканей. Он рассказал о матери невесты, о ее брате и сестре — красивой пятнадцатилетней блондинке Эжени-Дезирей, прекрасно воспитанной и с таким же, как у Жюли, приданым.