Чтение онлайн

Маркиза немало сделала для людей искусства, обеспечила талантам комфортные условия существования, стимулировала их творческие усилия. Но была и оборотная сторона медали: невероятные траты на свои прихоти. Один только Бельвю стоил 3 млн ливров, а вообще на нужды фаворитки израсходовали 36 924 140 ливров [22] . Обыватели не знали этих цифр, но роскошь била в глаза тем, кто не всегда имел и скудный достаток. Народная ненависть постоянно сопровождала возлюбленную короля и прорывалась в многочисленных пуассонадах (по девичьей фамилии Помпадур — Пуассон) — стишках и эпиграммах, часто неспристойного содержания.

На таком неблагоприятном общественном

фоне в Париже в 1750 г. разыгрались волнения, связанные с "похищением детей". При всем зловещем характере обстоятельств это событие было лишь одним в длинной череде ему подобных в последней трети XVII- первой половине XVIII века. Время от времени в столице проводились мероприятия по задержанию бродяг с целью отправки в колонии, где насчитывалось мало жителей по сравнению с быстро растущим населением заморских территорий Англии. Но в абсолютистском полицейском государстве жертвами нередко становились не взрослые молодые люди, прибывшие со всей Франции и склонные к криминалу, а подростки и дети из парижских семей. Рвение полицейских подпитывалось премиями, обещанными за каждого задержанного. Поборником жесткой линии была креатура мадам Помпадур, глава столичной полиции Беррье, не делавший различий между игравшей на улицах парижской ребятней и настоящими бродягами. В соответствии с ордонансом конца 1749 г. в ближайшие месяцы было захвачено несколько сот подростков. Возникшие в Париже напряженность и страх вылились в мае 1750 г. в беспорядки, приведшие к гибели людей. Жертвами возмущенной толпы стали, прежде всего, ретивые полицейские агенты, забитые до смерти палками и кулаками.

Если выступления в столице непосредственно не угрожали королевской власти, то фантастические россказни, связанные с "похищением детей" и отражавшие представления и уровень информированности простонародья, сильно вредили имиджу монарха. Захват мальчиков объясняли необходимостью готовить из их крови ванны для лечения от проказы какого-то принца, либо короля, иностранного или французского. В народной традиции проказа рассматривалась не столько как недуг физический, сколько болезнь души- результат греховной жизни. А проявлялась она, среди прочего, в постоянной меланхолии. Таким образом, вырисовывался портрет человека, очень похожего на Людовика XV, которого уже начали величать новым Иродом [23] . За пять лет, по крайней мере, у части населения отношение к нему изменилось от любви до ненависти.

На "потускнении" образа венценосца сказались как особенности поведения Людовика XV, так и некоторые долговременные сдвиги в стиле жизни французских монархов вообще. Короли не только отказались от длительных поездок по стране, предоставлявших подданным больше возможностей их лицезреть, но и крайне редко бывали в Париже. Что же касается Людовика XV, то он сократил до минимума даже число приемов в Версале: раз в неделю. Его скрытность, стремление работать одному расходились с принятой во Франции публичностью жизни короля, в том числе, семейной и создавали благоприятную почву для разного рода вымыслов. Манкирование отдельными аспектами церемониала, возвышавшего королевскую власть в глазах Французов, а еще больше отказ государя от миссии чудотворца ослабили духовную связь монархии с народом [24] .

Непопулярность Людовика XV увеличилась по ходу развития событий, которые не будет преувеличением назвать политическим кризисом 50-х годов. В отличие от времен Флери, король играл ведущую роль. При этом он опирался на министров, наиболее сильным из которых являлся генеральный контролер финансов Машо. Монарх и Машо ввели новый налог — двадцатину, принципы взимания которой были революционными: в равной мере подлежали обложению все сословия и все территории страны. Недовольных было много; особенно возмущалось духовенство, прежде вносившее лишь добровольный дар королю. Из-за его неуступчивости, а также под давлением придворной партии "набожных", поддержанной королевской семьей, Людовик отступил. 23 декабря 1751 г. священнослужители освобождались от уплаты двадцатины.

Духовенство оказалось и в центре главного конфликта того времени. Ужесточая позицию в отношении янсенистов, епископат потребовал от умиравших свидетельства об исповеди, подписанные кюре — сторонниками буллы "Унигенитус".

В защиту несчастных, не имевших такой бумаги и умиравших без причастия и соборования, и сотен французов, коих та же участь ожидала в будущем, выступили парламенты. Стало общим местом в литературе обвинять магистратов в отстаивании узко-сословных интересов от покушений идущего по пути реформ абсолютизма. Невозможно, однако, объяснить большую популярность парламентов только изощренной демагогией. Они улавливали народное недовольство и нередко отражали его в своих протестах. К священникам, отказывавшим умиравшим в обычном для христианина прощании с земной жизнью, парламентарии принимали жесткие меры вплоть до ареста.

В конфронтацию, охватившую страну, вмешался король. Но поначалу ему не удалось стать арбитром и остудить страсти. Воспитание и взгляды сближали монарха с церковными ортодоксами, а приверженность своим абсолютным правам настраивала против парламентов, решения которых по религиозным вопросам он кассировал.

Действительность, казалось, оправдывала подобную позицию. Весной 1753 г. появились "Великие ремонстрации", в которых магистраты, никак не удовлетворенные ролью регистраторов королевских эдиктов, настаивали на возможности не только исправлять, но и творить законы. Активно обсуждалась и идея "единого парламента". В отсутствие Генеральных штатов такой парламент мог претендовать на роль общенационального представительного органа [25] . Ответом стали решительные действия Людовика: самые рьяные оппозиционеры были арестованы, члены Высшей палаты Парижского парламента отправлены в ссылку в Понтуаз, а 176 представителей его Следственной палаты и Палаты прошений рассеяны по семи городам.

Это окрылило клерикалов и особенно иезуитов. Один из них — Ложье, проповедуя в Версале, назвал парламенты нечестивыми разрушителями религии, а его собрат в присутствии короля предлагал даже пролить немного крови "еретиков", чтобы избежать большой беды [26] .

Возмущение населения иезуитами и другими ортодоксами достигла точки кипения и все больше обращалось против монарха. Во многих местах находили листки со словами: "Смерть королю и епископам!". Париж балансировал на грани восстания и Людовик должен был отказаться от прежнего одностороннего курса.

В декабре 1754 г. он выслал нескольких представителей епископата, включая и парижского архиепископа Кристофа де Бомона, яростного преследователя подозреваемых в янсенизме. Репрессиям со стороны короны подверглись и отдельные священники, отказывавшие умиравшим в последнем причастии. Но, когда вдохновленный ходом событий Парижский парламент объявил, что булла не есть символ веры, король отменил это постановление. Между тем само духовенство на ассамблее в 1755 г. разделилось по вопросу свидетельств об исповеди. Король обратился за решением к папе. Папская энциклика была согласована либеральным и просвещенным Бенедиктом XIV с французским послом в Риме графом Стенвиллем, будущим герцогом Шуазелем- первым министром Людовика XV. Она представляла собой компромисс: священник обязывался совершить необходимый обряд, но предупредить умиравшего, что тот будет проклят, если — янсенист. Таким образом, проблема лишалась остроты, а общество успокоилось.

В том же, что касалось места парламентов в жизни страны, Людовик не допускал двойственности. На королевском заседании в декабре 1756 г. были утверждены декларации о запрещении совместных заседаний палат Парижского парламента, о невмешательстве магистратов в политические дела и, наоборот, об их обязанности выполнять свои судебные функции, не прибегая к так называемым "стачкам", и о подаче ремонстраций только после регистрации предложенных документов, что сводило сопротивление лишь к красивому жесту.

Отзвуком политического кризиса явилось покушение Дамьена на Людовика XV. Это произошло 5 января 1757 г., когда король уезжал из Версаля в Трианон. Спрятавшись под лестницей на выходе из дворца, злоумышленник нанес монарху удар ножом в бок. Жизненно важные органы остались незадетыми, но поначалу придворным и самому королю подумалось, что он умрет. В ожидании смены государя военный министр граф д'Аржансон и Машо стали дерзить Помпадур. Но рана быстро зарубцевалась, а незадачливые царедворцы были немедленно отставлены.