Люди трех океанов
Шрифт:
Сухорябов полез в карман за платком, что всегда было признаком остывания.
— А ты что думаешь, война — игра в бирюльки? Небось матушка-пехота сейчас перемешивает грязь с кровью.
Затрещал телефон. Надо же: будто по велению Корнея Ивановича с КП дивизии передали приказ на вылет.
На старт вырулили при дожде, оставив борозды, которые сразу превратились в арыки. Но едва взлетели и отошли от аэродрома, как с высоты хлынул нестерпимо яркий солнечный ливень. Над аэродромом сквозной аркой повисла радуга.
Любоваться, однако, не пришлось. Группу Рудимова послали прикрывать пехоту
— Наши наступают.
Со стороны Сивашей показались два самолета. Рудимов сразу определил: сто девятые идут на штурмовку. Но немцы тоже заметили наших, и будто невидимая сила начала сближать, стягивать две смертельные друг для друга группы. Через несколько минут они встретились и разошлись. Рудимов был поражен слетанностью немцев. Они неотрывно выполняли маневр за маневром. Вот слитно легли в разворот, а потом также спаянно попытались перейти в контратаку. Наши самолеты маневреннее, вошли в еще более глубокий вираж. Немцы сделали то же. Развороты становились все круче и круче — свернулись в живую спираль. И вдруг ведущий сто девятых свалился в штопор, — видимо, взял непосильную крутизну. Ведомый тотчас же ушел на высоту. Спираль разомкнулась.
Рудимов, приказав Даждиеву следовать за ним, продолжал идти за штопорящим. У самой земли немец вывернулся и сразу потянул к линии фронта.
Дальнейший поединок проходил над окопами. Степан впервые за войну испытал величайшую радость погони: в те дни, когда за гитлеровскими летчиками все еще сохранялось численное превосходство, обращать их в бегство было не так легко. А тут на виду пехоты — нашей и немецкой — «мессершмитт» удирал. Снизившись до бреющего, он беспомощно петлял над открытой степью, тщетно ища защиты. Рудимов, прижав «мессера» к земле, следовал за ним по пятам.
Под плоскостью замелькали лунки окопов. Над земляным валом зачернели комочки — пехота бросала шапки. Неописуемая радость захлестнула сердце: ему впервые рукоплескали, как хозяину неба. Правда, из чужих окопов по нему вовсю палили из винтовок и пулеметов. Но мысль о том, что за ним с земли сейчас следят изможденные долгим боем и слякотью солдаты, сотни ждущих от него непременной победы, заставила забыть все на свете, кроме одного — во что бы то ни стало победить! За ним упорно тянулись трассы до тех пор, пока он не сблизился с «мессершмиттом». И тут нити оборвались: немцы побоялись сбить своего.
Когда остроклювый силуэт фашистского истребителя запутался в сетке прицела, Степан надавил клавиш гашетки. Перевитый пламенем столб дыма, взметенные комья земли и куски металла — все, что успел увидеть Рудимов, проносясь над поверженным «мессершмиттом».
Первым Рудимова и Даждиева встретил начштаба. Нет, Корней Иванович не поздравлял, а выговаривал:
— Не зазнавайтесь, хлопцы. Мы у матушки-пехоты всегда в долгу. Как-никак — царица полей.
ЛИЛЬКА И КОРОЛЬ ГУСТАВ
— Короля сбили.
— Какого?
— Густава второго, что ли…
Лильку, большеротую, как птенец, девчонку с соломенно-желтыми волосами чуть ли не до пояса, перевели из официанток в радистки. Корней Иванович долго берег это место для жены Рудимова, но от Тамары пришло письмо, в котором она сообщала, что с завода ее не отпустили и перевели в цех. Какая у нее специальность, не написала, но намекнула, что «нужная, большая и ответственная». Степан расстроился, написал длинное-предлинное письмо, правда без сетований, но с такими многозначительными намеками, что нетрудно было понять, как он ждал жену и как ему не хочется верить в то, что она не приедет.
Поскольку Лилька из гражданского человека превратилась в военного, Сухорябов приказал ей отрезать длинные волосы — единственную Лилькину гордость и предмет восторгов молодых пилотов. Называли те волосы по-есенински — «стеклянным дымом», лишь один Даждиев, казалось, не замечал ни Лилькиных волос, ни самой Лильки. Зато она везде и всегда замечала «своего грека». Она так и называла: «Мой грек». Коста вначале сердился, протестовал: «Какой я грэк, какой я твой?»
— Грек, и мой! — смеялась во весь свой большой рот Лилька и тормошила черную, как ночь, шевелюру Косты. Наконец он махнул на это рукой и перешел в обычное свое состояние — молчание.
О чем думал этот неразговорчивый человек, когда просиживал один темными осенними вечерами на трухлявом бревне возле землянки, никто, не знал. Даже Лильку, которая нередко без всякой дипломатии присаживалась рядом и притрагивалась щекой к его плечу, он не допускал ни к своим мыслям, ни к чувствам. Говорил ей тихо и покровительственно, как младшей сестренке:
— Шла бы ты ночэвать. Ужэ скоро двэнадцать.
Лилька не уходила, и они сидели молча до тех пор, пока их не замечал Корней Иванович и не отчитывал Лильку:
— Зародова, вы опять нарушаете распорядок. Сами не спите и человеку не даете… Марш в землянку.
— Корней Иванович, еще минутку, — дурачилась Лилька. — Грек меня поцелует, и уйду.
Грек поднимался и уходил, а Лилька еще долго стояла в темноте и сквозь слезы глядела, как где-то там, за Сивашами, падали и сгорали звезды.
Однажды в такой вечер к сидевшему на бревне Даждиеву подошел Рудимов. Степан не помнит, кто заговорил первый. Кажется, Коста. Он сказал что-то о письмах из дому и вдруг приподнялся, тронул Рудимова за локоть:
— Стэпан… Можно тэбя так назвать?..
— Я же тебя зову, — почти обиделся Рудимов.
— Стэпан, я тебе как-то говорил, что у меня было три брата… Всэ сгорели в танке. Ты понымаешь, что будэт со стариками, если и я нэ вернусь…
Рудимов встал, подступил к Даждиеву:
— Ты что, Коста? Откуда такие мысли?..
— Да нэт, Стэпан… Понымаешь… нэ подумай, что я дрейфлю, — с трудом пробивался Даждиев к своей мысли. — У мэня к тебе просьба. Понымаешь, как к другу. Нэт у мэня здэсь человека ближе тебя. Понымаешь?..