Чтение онлайн

Мы не отстаем от культуры. У нас есть волейбол. Девки размером с лошадь мощными ударами выбивают из мячика дух уже три десятка лет и больше; Европа отдыхает. У нас есть филармония. Эту бедную даму посещает несколько десятков старичков, ее заплесневелых любовников. У нас есть Опера и Балет. Тонкий настил сцены гнется и взвизгивает под фаршированными тушами балерин, при виде которых Уланову и Плисецкую стошнило бы друг на друга.

У нас есть футбол. Третьесортная команда уверенно набирает очки в матчах с пятисортными, а ее фанаты скандируют фашистские речевки и оскорбляют чужих игроков. Это самоуверенное быдло, остановившееся в развитии на пубертатном периоде. Кажется, их болезнь заразна. Люди, казавшиеся мне

умными и воспитанными, в атмосфере пота, мата, плевков на скамьях, чада от шашлыков, хлебнув пива, делают вместе со всеми жест "хайль". Кто остановит вакханалию?

Толкиен, отец хоббитов, не увидит этого. Он думает, что орки побеждены в конце его трилогии, и спит спокойно.

Однако, нет, у нас в обществе орки установили свой порядок. Их порядок - ничего не скажешь - отнюдь не хаос. Они держат марку. У них есть четкие понятия о жизни. И эти "понятия" они пытаются внедрить в сознание людей, расставить души и умы, образы и чувства на кристаллической решетке понятий. Все, кто против - не наш. Он должен стать изгоем, "петухом". Его место - у параши. Параша - его дом.

А их икона, комиссар, идеолог ежедневно являет себя населению на местном канале телевидения. Орк, или прислужник орков; у него поразительный нюх на беду, слезы, несчастный случай. Его камера несется к месту трагедии впереди всех - успеть рассказать, пока другие раньше не узнали. Его смотрит весь город, программа заканчивается рано утром. Ни капельки жалости, сочувствия нет в глазах этого черного, только удовлетворение циника, который якобы задолго предупреждал о чем-то, цедил сквозь зубы свой апокалипсис; теперь он, видите, торжествует впереди занавеса. Он жмет руку прискакавшим всадникам: спасибо, что не подвели.

Он также идол студентов - будущих учителей, юристов, офицеров, программистов и финансистов. Они с пеной у рта отстаивают его мораль, его безупречную объективность, его профессиональные качества. И невдомек им, что профессиональные качества - ничто без доброты и чувства такта, особенно у человека, который у всех на виду занимается своей деятельностью. Почему, ну скажите, почему за монстрами нашего века, за этими людоедами-шер-ханами послушно семенят молодые волки? Потому что боятся не стать такими сильными и крутыми, как они?

Люди, ни во что не верящие, не принесут вреда. Люди, ни во что не верящие, пассивны. Есть те, которые верят в нечто. Это "нечто" уже убило миллионы. А убьет миллиарды.

В жизни все связано. Полет ласточки над вами в вечернем небе и ее говно на плече; живая природа и мертвая, сумасшедший и врач. И мои знакомые связаны с тем, что происходит с другими, кто незнаком мне. Словно электроны в проводе, вся внешняя мразь накатывается на маленькие сообщества, а члены сообществ, подверженные внешнему грубому воздействию обстоятельств, начинают сжиматься и разжиматься, расшатывая старые связи.

А и правда, что нам связи?

О, обстоятельства, проклятый мусор! Мы учимся копаться в мусоре, добывать пропитание. Обстоятельства делают нас самовлюбленными надутыми перцами, мусор придает нам толику нескромного обаяния. Может быть, научиться любить даже этот мусор, признав, что с дороги его не убрать? Кормить им свой двигатель?

Копаясь в мусоре, мы становимся мелочны. Из-за случайно оброненной фразы, из-за категорично высказанного мнения, из-за своего домысливания неоконченных разговоров (пусть даже на пустяковые темы) вызовем собеседника на диспут, на риторический ринг, бросим в лицо перчатку обвинения. Обвинения в давнем и злом умысле против здравого смысла, адептом которого мы является в этом мире.

Для нас ничего нет важнее Слова, и на этой высоте исчезают дружеские связи. Чем мы оправдываем такой максимализм? Мы оправдываем его любовью к культуре, философии, которую оскорбляет неверный тезис, любовью

к своим идеалам.

Но культура и идеалы начинаются с детства, с детских книжек, как бы ни было серьезно взрослое отношение к ним. Тот, кто не читал "Три мушкетера", "Остров сокровищ", "Дети капитана Гранта" - немножко кастрат. И прямота, и отточенность его суждений не добирают искренности, доверчивости, бескорыстия. Нельзя быть уверенным в своем литературном вкусе, начав читать в семнадцать, и начав со сложных, многогранных произведений. Все они производные от простых; лучше бы сначала научиться разбираться в простом, чтобы не быть потребителем от литературы. Такой порадуется шедевру и все; максимум - он предложит прочитать это другим. Лучше бы он проникся простой и вечной истиной и сберег ее для других.

Может, нам всем надо помнить о них:

Дружба;

Верность;

Достоинство.

Человек, великодержавец, должен чувствовать над собой власть. Власть тоже люди, только другие, не мы; она как цепочка. Люди, имеющие над вами власть, подвластны другим, те - третьим, и так далее.

Ну, власть я чувствую. Не считая власти Минотавра, это власть шпаны, власть отморозков. Они сейчас так в себе уверены, те, кого раньше какой-нибудь Кузьмич-дружинник мог запросто скрутить и поставить на место. Теперь это их страна. Ничего с ними не сделать, они всплывают на поверхность жизни, как говно. Известно, что говно всплывает тем быстрее, чем тяжелее жидкость. Да, наша жизнь тяжела почему-то именно теперь, когда так сильна власть Минотавра и длинного доллара.

Еще это власть хамства, оно у всех в крови, словно маленькие красные тельца. Оно везде, и оно старается подчинить меня. Оно налетает в магазине и у киоска, долбит меня, как голубь, по затылку в трамвае, врывается в квартиру сквозь телеэкран и телефонную трубку, мерзко шуршит, как юная любопытная крыса, сползая мне на живот со страниц ежедневных газет.

Насколько я вижу, Великодержавия - одно из немногих мест, где свобода тяготит людей. Те, кому предоставлена свобода выбора, делают выбор, первый осознанный выбор гражданина этой страны: выбор себе хозяина и господина. Мы вообще стремимся к состоянию, когда мы рабы наших привязанностей, общественного мнения, страха, лени; а если посмотреть на детские, например, состояния - мы рабы родителей, хулиганов во дворе, школы; взрослый - он уже раб своего начальника, другой - любовницы, тот - телевизора... Привыкли! И огромные народы в силу привычки избирают себе царьков.

Я называю это обычно синдромом лизания жопы. Понимаете, язык у нас работает постоянно, мы горазды чесать языком. Произносим звуки, слова, пробиваем языком себе дорогу в жизнь (кстати, забывая, что долгие и регулярные занятия жизнью ведут к смерти)... Наконец, чувствуя, что язык работает вхолостую, или он заблудился в лабиринтах ошибок и ожогов, мы закрываем глаза, и, как в жару эскимо, представляем, вырисовываем в темноте изнанки наших глаз такую жопу, лизнуть которую было бы смыслом нашего существования. Другой-то смысл надо искать, а не выдумывать!

Причем обычно мы не только ее лижем сами, мы еще стремимся убедить и всех остальных в необходимости и почетности этого занятия. Мы говорим, что жопа права, потому что выдумали ее сами, верим, что достойны этой жопы, потому что какие мы, такая и она. Уловка тут в том, что лижем мы всегда с закрытыми глазами, потому что открыть их - значит увидеть, что хуже она, чем выдумали мы, и не медом мазана, а говном.

Я забросил повесть со стрельбой, наплевал на те события. Мое воображение оказалось гораздо сильнее и красивее меня самого. В мою голову стреляют изнутри; но пули не вырываются наружу. Наверно, они бы мне больше помогли, чем воплощение художественных замыслов. Вернувшись из путешествия, я вновь пойду в дворники. Толя мне обрадуется.