Любовный треугольник
Шрифт:
Последний раз… На этот раз точно последний. Мы оба знаем это.
Говорят, перед смертью человек чувствует, что ему осталось не долго. И мы тоже чувствуем это нутром…
Любовь не всегда побеждает. Иногда жизненные обстоятельства оказываются сильнее. В нашем случае выхода другого нет – нужно отпускать. Только теперь не через ложь и недоговоренность. Теперь и Давид и я знаем, что нам просто не судьба. С самого начала не было судьбой, но мы оба зачем-то боролись, наивно считая, что сможем противостоять тому, что заложено свыше.
Глупые… Разве же
Привстав на цыпочки, лихорадочно отвечаю на алчные поцелуи. Требовательные, пропитанные безнадежностью. Скольжу руками по напряженному телу вниз и нащупав пряжку ремня, щелкаю ею. Давид отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и напоровшись на отражение собственных эмоций, уже через секунду, поднимает над полом и садит на подоконник.
Задрав домашнее платье, придвигает за бедра к краю. Нас обоих трясет. Я чувствую слезы на щеках, но не отрываюсь от него ни на секунду. Расстегнув ширинку, спускаю вниз его штаны вместе с бельем.
Мгновение, и он во мне.
Застываем. Я глажу колючий затылок, Давид тяжело дышит. Моё сердце умирает в агонии. Отыскав мой рот, Давид снова целует меня. Глубоко, исступленно, царапая губы щетиной. Начинает двигаться, заполняя меня собой рывком за рывком.
Мое тело не отзывается. Оно плачет. Прощается.
Отчего-то я знаю, что Давид тоже не испытывает удовольствия. Мы просто берем друг от друга то, что хотелось бы забрать навсегда. Оттягиваем момент…
Целуясь, хаотично гладя друг друга, заглядываем в глаза, снова сплетаемся. Его пальцы зарываются в мои волосы, губы целуют лицо, глаза, щеки, мочки уха. Зубами несдержанно прикусывает кожу.
Молча, без слов… мы говорим друг другу столько, сколько не смогли бы облачить в буквы.
Я всегда буду любить тебя – транслируют мои глаза.
Ты всегда будешь той, кого люблю я – отвечают его.
Движения становятся более резкими, рваными. Пока целуемся, к соленому вкусу моих слез добавляется привкус крови. Это мы ударились зубами. Всхлипнув, принимаю в себя жесткие толчки. Давид оттягивает мою голову назад, и смотря прямо в глаза, ускоряется. Нависает сверху, обхватывая мою шею ладонью.
Любимое лицо искажено напряжением и болью. Он большими пальцами стирает мои слезы, и я уплываю. Содрогаюсь всем телом, видя, как подрагивает мое отражение в его темных зрачках. Давид ловит мои эмоции, сцеловывает хрипы с губ. Уже будучи на грани собирается отстраниться, но я обхватываю его торс ногами и не пускаю.
Сегодня можно… Говорю то ли вслух, то ли про себя.
Скорее всего вслух, потому что, дернувшись во мне несколько раз, Давид впечатывает меня в себя и застывает.
Мы оба не дышим.
Меня больше нет…
Наверное, именно в этот момент я прощаюсь с той собой, кем была все эти годы… Отрываю её от себя с мясом и отпускаю…
Минута, две, три… Обессиленно опустив ноги, отпускаю и его.
Последний взгляд, горячие губы
на моих, заморозка возвращается в мое тело, блокируя боль, как при шоковом состоянии. Потом я обязательно переживу её целиком. Сейчас же я не в силах сделать даже этого.Наблюдаю за тем, как оправившись, Давид направляется к выходу из зала. Оборачивается, подарив мне долгий пронзительный взгляд, а потом уходит, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Из глаз снова текут слезы, но я стираю их и судорожно наполняю легкие кислородом.
Прикладываю ладонь к холодному стеклу, провожая отъезжающий автомобиль взглядом…
Я обещаю тебе, что ты всегда будешь в моем сердце, любимый. Для тебя там особое место…
Но счастлива я буду с другим…
55 Ани
Давида нет уже четыре часа…
Четыре часа, которые длятся для меня, как вечность. Оказывается, я раньше не знала, что такое страх. Жуткий, липкий, вызывающий боль в груди.
Я слоняюсь по квартире взад и вперед, ни живая ни мертвая. Сбрасываю звонки от Лусинэ, потому что говорить с ней у меня нет сил. Представляю, что он там с Олей, и слезы не удерживаются в глазах.
Неужели он действительно любил её всё это время? Её, не меня… Несмотря на то, сколько я вкладывала в нашу семью. Разве этого ему было мало?
Обессилев, плетусь в комнату и сажусь на кровать. Холод окутывает каждую клетку, и я не могу согреться даже в одеяле.
Всё время бросаю взгляд на часы и сжимаю телефон на случай, если Давид позвонит.
Через полчаса набираю родителей и прошу их сегодня оставить мальчиков у себя. На вопрос мамы о том, что случилось, отвечаю, что мы хотим с Давидом провести время вдвоём.
Этот ответ даётся тяжело и приходится все время проглатывать ком в горле, но её вполне устраивает. Мама с удовольствием проводит время с мальчиками, они с папой по ним очень соскучились за все то время, пока мы жили здесь.
Когда внизу хлопает дверь, я машинально вжимаюсь в спинку кровати спиной и подтягиваю к себе колени. Дрожь охватывает каждую клетку, пока Давид поднимается по ступеням. Каждый его шаг, как удар гонга в голове.
Сердце еще немного и высочит.
Войдя в спальню, он мимолетом обводит меня взглядом, а потом берет стул и ставит его около кровати, развернув спинкой вперед. Садится, смотря прямо на меня.
Уставший, под глазами темные круги, но собранный. На лице почти нет эмоций.
– Поговорим?
Судорожно втягиваю ртом воздух. Говорить мне страшно… я боюсь услышать то, что убьет меня.
– Только без слез, Ани. Как взрослые люди.
Крепче прижав к себе колени, смотрю на него сквозь подрагивающую пелену влаги в глазах. Ничего не могу поделать с собой.
– Мне очень больно… - шепчу сипло.
– Знаю. И прошу прощения за то, что эту боль причинил тебе я. Ты не заслуживаешь этого.
Не думала, что может быть еще больнее от того, что вот так признают вину – в лицо говорят о том, что сознательно предали…