Любовные игры
Шрифт:
— У него была еще одна идея, — продолжал Алекс и так увлекся своим представлением, что не заметил вставшую за ним на ступеньке Маги. — Он засовывал себе в рот гальку и пытался четко произносить слова. Маринованный огурчик Демосфен просто бы не заметил. Он четко говорил бы дальше. И если ты, дорогая, не можешь четко произносить слова с огурчиком во рту, то только потому, что ты не тренировалась. А почему у тебя плохая дикция? Потому что ты принадлежишь к молодому подрастающему поколению, которое не училось правильному произношению. А я, напротив, с огурчиком во рту могу ясно и четтттт…
Неожиданно он
— Итак, Демосфен с Бродвея! — воскликнула Маги, подбоченясь. — Ты доволен ответом?
Алекс не двигался.
— Ты можешь набить мне рот камнями со всего Манхэттена, — с подъемом вещала Маги. — И тогда я буду говорить четко и чисто, как колокольчик. Но я не позволю тебе забить мне рот овощами. Ты слышишь, Алекс? — Она рассматривала скрюченную фигуру, неестественно раскинутые ноги, странное положение головы — все говорило о переломе шейного отдела позвоночника. — Алекс, если ты мертв, то можешь меня не слушать. Обморок я не считаю уважительной причиной.
Он ловко сел и с упреком покачал головой.
— Любой человек с добрым сердцем в груди уже опустился бы передо мной на колени, крича от отчаяния, так убедительно я изобразил перелом позвоночника и разбитые ноги.
— Чистейший балаган, — констатировала Маги и презрительно посмотрела на него с возвышения. — Это ты уже изображал полтора года назад в пьесе «Утка учится летать». То же самое положение.
— Публика рыдала.
Он протянул ей навстречу руку, чтобы она помогла ему подняться.
— Правильно, публика плакала уже во время первой сцены, так как главный герой был чудовищно плох. Людям было жалко своих денег. Но тут появилась я, и публика успокоилась.
Зеленые глаза Алекса мечтательно заблестели, он опустил руку и растянулся на ковре. Его взгляд, исполненный тоски, задержался на Маги.
— Помнишь? — спросил он бархатным голосом. — Тогда я… я играл в пьесе «Утка учится летать» молодого человека, который выбрасывается из окна и, разбившись, лежит на мостовой.
— У меня здесь два окна, — Маги показала на окна. — У тебя есть выбор.
— И вот появился ангел. — Его взгляд стал еще мягче. — Этот ангел — это была, конечно, ты, мой ангелочек, — снова подарил молодому человеку жизнь, но юноша должен был в течение месяца влюбиться, и, если избранница ответит ему взаимностью, он будет жить дальше.
— Трудно поверить, что девушка может влюбиться в тебя, — сухо отрезала Маги и посмотрела на часы. — Боже, сколько времени! Гости придут в восемь, а я…
— Ты тогда влюбилась в меня, — продолжал льстиво Алекс и улыбнулся той своей улыбкой, против которой Маги обычно не могла устоять. — Было прекрасно!
— Да, в пьесе, потому что так было в книге. — Она сделала крюк, чтобы не проходить рядом с ним.
— Не только в пьесе, Маги. Мы любили друг друга до и после представления, любили страстно.
Она остановилась, высоко подняв брови.
— Действительно, припоминаю, что пару раз ты приставал ко мне со своими сексуальными домогательствами в гардеробной.
— И ты была в восторге. —
Он попытался подставить ей ножку, но это не удалось, и тогда он вскочил и схватил ее за пеньюар. — Один раз ты так кричала, что мне пришлось заткнуть тебе рот подушкой.Маги смотрела на его руку, вцепившуюся в ее пеньюар.
— Да, я припоминаю. — Она миролюбиво засмеялась. — Я стонала, вопила, кричала.
— Да, это было безумно хорошо, — бормотал Алекс, довольно улыбаясь.
— Я лежала на заколке, которую забыла на тахте моя костюмерша. — Маги вытащила пеньюар из его ослабевших пальцев. — А ты прижал меня своим весом к острию, это было ужасно. У меня и сейчас еще отметина на попке.
Алекс сглотнул и снова сел, поджал ноги и положил подбородок на колени.
— Ты была очаровательна, — сказал он тихо, и его нежный голос окутал Маги, завлекая в ловушку, так что она остановилась на месте. — Я припоминаю момент нашего знакомства. Ты вдруг появилась передо мной, и я подумал: кто это дитя? Это прелестное, невинное дитя с кудрявой головкой и большими мечтательными глазами? — Он сладострастно вздохнул. — Но я понял потом, что ты не ребенок, а расцветшая женщина с наивной невинностью ребенка, красота которой подобна чистой белой лилии.
Улыбающаяся Маги сникла.
— Это же из пьесы «Плачущий кактус», в которой ты играл, ты, лицемер! Ты забыл, что я знаю наизусть все пьесы, в которых я хоть раз играла или которые смотрела на сцене. Что ты на самом деле хочешь, таракан?
— Я хочу оживить в твоей памяти дни нашей любви, полные нежности, страсти и огня. — Алекс встал на колени. — Приди, я обовью тебя руками и, если ты тоскуешь обо мне, я буду целовать тебя, пока…
— Ты оскорбил мою незапятнанную чистоту актрисы, — поспешно возразила она, чтобы избежать опасного томления во всем теле. Она ясно вообразила поцелуи Алекса в этой позе. Нет, до этого сегодня не должно дойти. — Ты, самодеятельный артист, опозорил меня, и этого я тебе никогда не прощу.
Его взгляд устремился на ее тело под пеньюаром, казалось, он хотел проникнуть сквозь золотистую материю.
— Дорогая, я только заставил тебя сделать эффектный трюк, добавив в твою игру, ставшую со временем несколько вялой, немного пряности, — он быстро поднялся, — остроты и укропа.
Маги почти сдалась его задорной улыбке, но именно почти.
— Ты забыл что-то, Алекс Рейнольд. — Она провела рукой по растрепавшимся локонам. Волосы она тоже должна привести в порядок. — Мы знакомы два года, они-то и были лишними. Твои обольстительные трюки действуют только в первый день знакомства. Уже на второй день ты повторяешься. Я могу только дать тебе хороший совет: не старайся очаровывать женщину более одного вечера своим вниманием.
Во время ее монолога Алекс как бы бесцельно бродил по спальне, но, как выяснилось, не так уж и бесцельно. Когда Маги хотела пройти в ванную, он поймал ее у двери.
— Уйди с дороги, — приказала она.
Он поднял руку и поманил ее к себе с той своей улыбкой, о которой ночами мечтала вся женская половина зрительного зала.
— Иди, дорогая, я помогу тебе в душе. Позволь мне быть губкой и гладить твою нежную, как персик, кожу…
— Тряпкой было бы точнее, — бросила она.
— Позволь мне стать пеной, покрывающей твою грудь, и…