Чтение онлайн

Согласиться с его взглядами на ее личность означало признать, что Эдриан пытается управлять ею из милосердия и любви, и, признавая эти мотивы, следовало подчиниться его воле.

Она с усилием оторвалась от его губ.

— Я не хочу, чтобы ты хвалил меня, прошептала она. — Если твоя цель — доброта, то научи, как ненавидеть тебя.

— Но сейчас моя цель вовсе не доброта. И ты об этом прекрасно знаешь. — Он привлек ее к себе. Сквозь ткань пальцы нащупали сосок. Нору окатило теплой волной. Так чувствует себя человек в лихорадке — мир пульсирует и плывет в сладком мареве, сил на сопротивление нет. Эдриан коснулся губами ее горла. Нора прикрыла глаза. В ушах стучало. Она слышала свое частое дыхание. Между ног разливался жар. — Я обещал себе, что оставлю тебя в покое,

по крайней мере до ночи.

Норе в ее сладком оцепенении показалось, что хуже он ничего не мог придумать. Рука Эдриана соскользнула с ее груди, однако Нора не собиралась отступать. Ее рука спустилась ему на живот, потом ниже, нащупала его напряженный стержень. Эдриан окаменел.

— Значит, хочешь оставить меня в покое?

Эдриан тихонько рассмеялся. Его дыхание согрело ей шею.

— Как видишь, любимая, не все зависит от меня.

Его слова показались ей особенно утонченной лаской. Нора вцепилась в его плечи и потянула на себя. Эдриан удерживал ее за талию, а потому она рассчитывала, что он не позволит ей больно удариться об пол. Эдриан молча и очень ловко опустился следом за ней, сдернул платье с плеча и впился жадным поцелуем. На веранде было тесно, голые стены были украшены лишь инструментами, красное дерево которых поблескивало на солнце. Грубые плиты пола мало походили на ложе любви, голоса в холле мешали Норе вообразить себя в романтической беседке. Но когда Эдриан положил руку на внутреннюю поверхность бедра и раздвинул ей ноги, все другое исчезло. Ничего более восхитительного нельзя было представить: потоки неяркого солнца, прохладный осенний воздух, музыкальные инструменты над головой, и мужчина, целующий ее так, словно его поцелуи — это молитва, сама Нора — его религия, а их слияние — таинство.

— Пойдем, — шепнул он. — Пойдем в спальню.

В тишине спальни Эдриан быстро раздел ее, удивляясь про себя, что не встречает сопротивления. Они стояли у кровати друг против друга. Эдриан поворачивал ее и разглядывал со всех сторон: бледная кожа, полные груди с заостренными сосками, тонкая талия, переходящая в широкие бедра. Именно за них и возьмется Эдриан, когда будет опускать ее на постель. Такое тело могло вдохновить скрипичного мастера, его гармоничные изгибы рождали сладкую дрожь.

Но когда он отступил назад, чтобы лучше разглядеть ее, то с удивлением заметил, как плотно сжаты ее колени и как горят от смущения щеки.

Нора потянулась к смятому платью, но Эдриан поймал ее кисть. Нора застыла.

— Я... я не привыкла... сейчас светло... это неприлично, — чуть слышно выговорила она придушенным голосом.

Эдриан отпустил ее кисть и заправил ей за ухо выбившийся локон.

— Нора, что в этом неприличного? — Он провел рукой по чистой коже ее плеча, по тяжелой, полной груди, коснулся отвердевшего соска. Вид ее обнаженного тела разжигал в нем такой мощный, первобытный огонь, что, когда он опустил руку ей на талию, пальцы его задрожали. — Вот ты какая. Если показать себя — это грех, но грех именно в соблазне, ибо каждый мужчина должен желать тебя в своем сердце.

— Очень лестно, — пробормотала Нора, стараясь принять легкий тон, но голос ее не слушался. Тем не менее Эдриан улыбнулся:

— Я покажу тебе, что такое лесть. — И он опустился перед ней на колени, вдохнул аромат ее кожи, положил ладонь на круглый живот, укрыв его от края волос до пупка, и приложился к нему губами, отчего Нора вскрикнула.

Казалось, этот звук снял с него некое заклятие. У Эдриана как будто раскрылись глаза. Он ложился в постель со многими женщинами, и все у него получалось отлично — оба вставали удовлетворенными. Но с Норой его связывала не одна лишь постель. Желание, которое им владело, искало не только физического удовлетворения. Его жажда требовала, чтобы он познал ее до самого дна, распахнул тело и душу, чтобы она никогда больше не смогла вернуть себе самообладание, закрыться от него, чтобы она забыла, забыла навсегда, что ее тело когда-то принадлежало кому-то другому, не ему.

Желание это было совсем не невинным. Слишком много в нем было агрессии,

чтобы Эдриан мог ему довериться. Однако другой любви он не знал, и, возможно, именно это чувство лежало в самой природе любви, ибо в настоящей любви нет ни приятности, ни благодушия. По прошествии шести лет он снова постиг, почему поэты так часто ставят в один ряд любовь и кровопролитие, ведь он сам раскроил бы череп любому, кто посмеет встать между ним и Норой.

Он снова стал целовать ее живот, на сей раз неспешно, и по напряжению ее мускулов понимал, как ее это возбуждает. Пальцы Норы бродили в его волосах. Эдриан слегка подтолкнул ее к кровати. Она мягко опустилась на постель, но не разжала пальцев, словно инстинктивно сопротивляясь неизбежному, ведь наслаждение, которое он умел ей доставить, было мощным оружием в борьбе за ее сердце.

Эдриан взял ее руки и высвободил из своих волос, быстро поцеловал в губы, легко, но твердо подтолкнул назад и плечом раздвинул ей ноги. Теперь Нора лежала, полностью открытая его взглядам.

— Я... мне это не нравится, — нервно пробормотала она, но не сдвинула ноги. Ее женская суть раскрылась перед Эдрианом, как нежная раковина, как экзотический цветок, розовый и влажный. Она вздрогнула от нежного прикосновения, попробовала сдвинуться назад, но Эдриан удержал ее властной рукой и поцеловал внутреннюю сторону бедра, чувствуя почти животное удовлетворение оттого, как задрожала ее плоть.

— Будет нравиться. Я тебя научу, — прохрипел он, подсунул ладони под ее ягодицы, приподнял бедра навстречу своим поцелуям и припал губами к ее лону. Нора застонала, потом, словно одергивая себя, шепнула:

— Тебе не нужно...

Пусть она так думает. Пусть не сознает, как ее судорожное дыхание, инстинктивное движение бедер, подрагивание нежной раковины под его губами удовлетворяло голод сидевшего в нем темного создания, которое жаждало ее податливости, преданности, вечной, безусловной, непоколебимой покорности. Видит Бог, темная сила в его душе жаждала получить Нору любой ценой, даже ценой ее уважения. За момент полного обладания ею, обладания во всех смыслах и всеми способами он готов был отдать все на свете.

Бедра Норы обхватили его плечи, побуждая подняться выше. Эдриан подчинился, на пути вверх касаясь ее живота, груди, и, наконец, задержался на твердом бугорке соска, взял его в рот и ласкал, пока Нора не начала извиваться от наслаждения. Но теперь у нее была цель, и она двигалась до тех пор, пока ее распаленное лоно не прикоснулось к его окаменевшему стержню.

Их глаза встретились. Эдриан решил, что пока Нора слишком хорошо владеет собой, а ему хотелось, чтобы она металась, как в лихорадке, краснела и содрогалась от страсти.

Но ее рука решительно направила его к цели, резким движением он проник в заветную щелку и теперь сам забыл все на свете.

Эдриан никогда не набивался на комплименты. Но, достигнув вершины холма, ощутил странное предвкушение, натянул поводья, остановился и стал поджидать Нору. Что она скажет о Бэддлстоне?

Она со смехом скакала следом — должно быть, развеселилась из-за какой-нибудь выходки своей кобылы. Когда их взгляды встретились, Нора покачала головой и, все еще смеясь, закатила глаза, как будто приглашала мужа разделить ее удовольствие.

Лицо ее разрумянилось. Сильный холодный ветер выбил из-под широкополой шляпы длинный черный локон, швырнул ей в лицо, а потом сдул за спину.

Нора посмотрела за спину Эдриана, и ее улыбка померкла. Ухватившись за луку рукой в перчатке, подалась вперед.

— Бэддлстон?

— Да.

Нора бросила на Эдриана быстрый удивленный взгляд. Он понял, в чем дело. Бэддлстон был не столь велик и не столь элегантен, как Ходдерби, но все равно производил внушительное впечатление. Когда-то предки Эдриана разобрали камень, из которого было сложено аббатство, и возвели из него стену вокруг дома и рва. Они были католиками, а потому ни одно поколение Феррерсов не верило, что наступит время, когда надобность в подобной защите минует.