Любить птичку-ткачика:
Шрифт:
– Я давно сгораю… – лицо Владимира нависло над ней. – …От любви… А ты сейчас такая… томная, горячая… желанная…
Его ладонь, слегка погладив ее по животу, забралась в трусики купальника. Мила резко села на покрывале.
– Ты что, Володя! Здесь же люди!
– Да какие тут люди, – усмехнулся он и легким движением вернул ее обратно на желто-красную ткань.
Она улыбнулась и, протянув навстречу руки, обняла за шею. Он прижался к ней тяжелым своим телом, шершавым от налипших песчинок. Поцелуй тоже был колким от песка, который скрипнул на зубах. Цебоев отстранился и сказал:
– Прямо Кабо Абэ. Женщина в песках.
– Женщина
– Я люблю тебя, – еще раз сказал он и развязал на ее шее завязки бюстгальтера.
Она больше не противилась. Откуда здесь, в самом деле, люди, ранним утром в будний день… Здесь только они под легким ветром с залива и на редкость жарким солнцем.
Цебоев стащил с нее купальник.
– Ты сама, как солнце… – сказал он. – Такая же золотая и… любимая… На красной с желтым ткани – прямо картина экспрессиониста. Я не видел ничего прекраснее… – И он принялся целовать ее горячее солнечное тело.
Миле сначала было лень двигаться, и она всего лишь позволяла ему наслаждаться собственным телом, но потом, как уже не раз бывало, в ней опять развернулась туго скрученная пружина, и она в ипостаси той самой неистовой валькирии уже сама творила любовь.
Неужели все-таки любовь? Отдыхая рядом с Владимиром на песчаном пляже Финского залива и глядя в бездонное голубое небо, Мила не могла ответить себе на роившиеся в голове вопросы. Что чувствует она к главе агентства частного сыска «Шерлок Холмс»? Занимается ли она с ним банальным сексом, с горя и назло, или… А что может быть еще? Или, может быть, только любовь… Любовь к Цебоеву, который поначалу действительно показался ей похожим на большого лоснящегося поросенка?
Мила повернула голову. Владимир дремал рядом. Его лицо было по-детски беспомощным. Она улыбнулась и почти воздушно поцеловала его в щеку, которая уже тоже излишне покраснела на солнце. Он, не открывая глаз, попросил:
– Пожалуйста, еще…
– Да сколько хотите, – рассмеялась Мила, еще раз поцеловала в щеку, потом в другую, а потом в губы. И этот поцелуй опять заставил ее содрогнуться, опять прижаться к нему всем телом, снова требуя ласки, от которой горячим ключом бурлит кровь.
Потом они ели окрошку, одуряюще пахнущую свежими огурцами и укропом.
– Выходи за меня замуж, Людочка, – неожиданно сказал Цебоев.
Мила замерла, не донеся до рта ложку, потом, плюхнув ее обратно в нежно-голубую пластиковую миску, заставила себя улыбнуться и сказала:
– Но ведь ты еще не выполнил всех своих обязательств.
– Хочешь сказать: условий сделки?
– Да. Я, как и обещала, ем с тобой из одной тарелки, сплю… в общем, сам знаешь, с кем и где… А ты? Ты так ничего и нарыл для меня?
Цебоев тоже отложил ложку, шумно выдохнул и сказал:
– Вообще-то я все знаю… – Резким запрещающим жестом он не дал вырваться ее возмущению. – Ну-у-у… то есть почти все… Давно хотел рассказать, но…
– И что за «но» тебе мешает?
– Дай мне возможность… узнать все до самого конца, чтобы уж не ошибиться… И тогда…
– И когда же это «тогда» случится?
– Не торопи меня, Людочка, – взмолился Владимир. – Я слишком люблю тебя, чтобы…
– Чтобы что? – продолжала настаивать Мила.
Цебоев вышел из-за стола, обошел его кругом и, обняв ее за плечи, шепнул в ухо:
– Может быть,
за то время, что я… выясняю последние детали… ты сможешь… полюбить меня… хоть немного… Может быть, тогда сделка наконец перестанет быть сделкой…– Разве ты не чувствуешь, Володя, что сделка и так… вовсе не такая уж и сделка? Меня только от одного твоего прикосновения бросает в дрожь… не говоря уже о…
Он, не дав Миле договорить, вытащил ее из-за стола, развернул лицом к себе и спросил прерывающимся голосом:
– Но… ты ведь не можешь мне сказать, что любишь…
– Я… я не знаю… Володя… Я ничего не знаю… Мне с тобой хорошо и спокойно, как никогда еще не было. Но любовь ли это… Я не знаю. У меня не слишком много опыта в таких делах. Я, собственно, влюблена-то была всего один раз – в известного тебе Романца. Там все было по-другому… Вы такие разные… И я… я теперь вообще не знаю, что есть любовь… Она у меня была там, с ним… или здесь, с тобой… И я не знаю, как это выяснить…
Он прижал ее к себе и зашептал, уткнувшись носом почти в самый лабиринт ее ушной раковины:
– А может быть, тебе бросить всю эту гламурную суету… Ты же еще вполне можешь родить ребенка…
– Да что ты! Я уже старушка для такого серьезного дела…
– Ерунда… Я найду лучших врачей! Лучшую клинику! Мы же можем быть счастливы по-простому, по-человечески, Людочка, если ты… Все зависит только от тебя одной…
– Я… я художница, Володечка… текстильная… но художница… Я не могу без этого… Не могу все вдруг взять и бросить!
– Ты… ты и дома можешь творить… Я не помешаю… я, наоборот, – создам все условия! А потом ты сможешь передать свое мастерство ребенку… нашему ребенку… Зачем тебе этот грязный бомонд… эти бесконечные интриги… Людочка… я так люблю тебя… Да я же все для тебя…
Его руки уже опять пытались забраться под халатик, надетый на голое тело. И Мила чувствовала, что сейчас, именно в эту минуту, действительно могла бы бросить все, лишь бы этот слегка неуклюжий человек продолжал свои ласки. И она сама сдернула с себя халатик через голову и еще сильней прижалась к нему. Да, да… Она хочет быть с ним… Надо продать салон и зажить обыкновенной человеческой жизнью, собственной семьей, которой у нее никогда не было. Что такое «Ива» или «Фрезия» по сравнению с семьей? Ребенком? А что?! Она не так еще стара… И Володя… Олег никогда не был так трогателен и предупредителен с ней. Он, конечно, тоже умел возносить ее на пики блаженства, но все, что он делал, было и для него тоже. Для Володи она была главней… Ей действительно никогда в жизни не придет в голову подозревать его в связях с другими женщинами. У него может быть только она одна, Мила, которую он так странно называет Людочкой… Да и он у нее может быть только один… Только он… Володя… Володечка…
Мила издала протяжный стон от переполнявших ее чувств и ощущений, страшно напряглась и хрипло выкрикнула на самом излете:
– Я люблю тебя, Володя… Я это теперь точно знаю…
– Эта дрянь Параскевич устраивает дефиле вечерних туалетов из «Фрезии» аж в Петродворце, представляешь?! – сразу сообщила Геля, как только владелица салона «Ива» переступила порог своего заведения.
– Уже до Питера докатилась… – равнодушно отозвалась Мила и принялась с удовольствием рассматривать свое загоревшее лицо в зеркало. Пожалуй, она себе нравится. Так нравится, как никогда.