Люби меня нежно
Шрифт:
Ксюха, сидевшая за столиком напротив него, тоже, очевидно, не была голодна, потому что с отстраненным видом катала по тарелке горошек. Она терпеть не могла Александра Михайловича в такие моменты, когда он пьет, хмурится и не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту: поцелует или наградит тяжелой оплеухой. Впрочем, и в другие моменты она ненавидела этого тяжелого, непредсказуемого борова. Ненавидела, но уйти боялась. Во-первых, потому, что он мог разозлиться и сделать с ней все, что угодно. Поговаривали, одну такую девочку он отдал своим охранникам и записывал на видео все, что они с ней делали и по очереди, и всем скопом. После этого девочка исчезла, словно ее никогда и не было.
Во-вторых, у Александра Михайловича были деньги, а у нее,
Да, «Ксюша, Ксюша — юбочка из плюша»… Где та юбочка, и где та девочка?
Раз и навсегда Ксюха решила для себя, что играет роль шлюхи при мешке с деньгами. Играет хорошо, старательно, но и только. Этот спектакль когда-нибудь должен кончиться, и тогда она получит причитающийся гонорар. Ксюха убедила себя в этом. Иначе жизнь стала бы просто невыносимой. Каждый раз, находясь рядом с Александром Михайловичем, она заставляла себя улыбаться, терпеть боль от его укусов, с отвращением отдаваться ему и говорить приятные глупости. И каждый раз Ксюха чувствовала себя так, словно бредет по минному полю.
Вот почему она всегда должна быть готовой к неожиданностям.
Как, например, сейчас. Александру Михайловичу почему-то пришла в голову фантазия уехать из Москвы в этот ужасающе провинциальный город. Они поселились в гостинице, размещавшейся на площади, напротив какого-то храма, похожего на древний замок. Сама гостиница изобиловала потертыми коврами времен расцвета застоя и длинными темными коридорами, как в каком-то государственном учреждении средней руки.
После приезда сюда Ксюха целыми днями проводила одна в поганом люксе, который можно было бы сравнить разве что с комнатой в общежитии, и умирала от скуки. Александр Михайлович был занят. Еще в Москве он нашел какого-то знаменитого подпольного картежника и долго о чем-то с ним беседовал за обеденным столом. Итогом этих переговоров и была эта поездка. Конечно же, Ксюха поехала вместе с ним. Вообще Александр Михайлович относился к своим пассиям, как к комнатным собачонкам. В буквальном смысле. Однажды он надел на нее ошейник и, прогуливаясь вечером по парку, приказал присесть и помочиться. Когда она попыталась возразить, то увидела такое бешенство в его глазах, что сочла за лучшее немедленно выполнить желание своего покровителя, несмотря на то, что совсем рядом прогуливались парочки с детьми.
Единственное, что удивляло Ксюху, так это странная перемена в поведении Александра Михайловича за последние несколько недель. Совсем недавно он представлял собой некое подобие скучающего римского императора, искавшего удовольствия в вещах, которые никак не могли доставить удовольствие нормальному человеку. Он бесцельно убивал время и тратил деньги. Теперь же у него появилась какая-то цель. И эта цель возбуждала его. Она занимала все его мысли.
Ксюха предпочитала не совать свой маленький курносый носик в дела Александра Михайловича и старалась не задумываться о его поступках, но на этот раз ею овладело любопытство. Она знала, что любопытство любого рода может иметь для нее катастрофические последствия, но как человек в душе азартный, ей хотелось поиграть с судьбой, потаскать ее за нос с тем, чтобы окончательно не потерять уважение к себе. В принципе, Ксюха и раньше прислушивалась к разговорам, которые вел при ней Александр Михайлович. Прислушивалась, запоминала, так как Бог памятью не обидел, исподволь рассматривала тех, с кем общался Александр Михайлович. Мало ли когда может пригодиться такая информация.
Из подслушанных телефонных разговоров Ксюха поняла, что его интересовала бывшая жена, с которой он разошелся много лет тому назад, и ее сын. Суть интриги она так и не разгадала, но размах и азарт, с которым действовал Александр Михайлович,
наводили на мысль, что он замышляет какую-то потеху. Этот боров обожал придумывать для себя развлечения самого сомнительного свойства, и в глубине души Ксюха надеялась, что в конце концов эти развлечения привлекут к нему внимание правоохранительных органов. Но Фемида все это время стыдливо отводила глаза от непотребных шалостей Александра Михайловича. Возможно, еще и потому, что многие ее высокопоставленные служители тоже любили пошалить.Однако Ксюха знала, что придет и час Александра Михайловича. Обязательно придет. И, возможно, она, Ксюха, приложит к этому свою маленькую ручку. И тогда «отольются кошке мышкины слезки» — любила она повторять про себя. Эту фразу она сделала своим тайным девизом, своим святым штандартом, который надеялась вытащить на свет божий, когда наступит подходящее время….
Сейчас Александр Михайлович был чем-то озабочен, даже грозен, что было отвратительным признаком. Настроение его испортилось сразу после посещения больницы. С кем он там встречался и о чем говорил, Ксюха понятия не имела, но очень хотела бы это выяснить.
Александр Михайлович кого-то ждал. Он вообще не любил ждать, и поэтому вынужденное ожидание бесило его еще больше.
Наконец к ним подошел метрдотель в сопровождении пожилого человека в отличном двубортном костюме от Версаче и галстуком того же Дома моды.
Александр Михайлович хмуро пожал руку пожилому и жестом предложил сесть.
— Итак, Петр Павлович, как наши дела? — спросил он пытливо и заглотил очередную рюмку.
Петр Павлович метнул взгляд на Ксюху, беззаботно попивавшую вермут, но увидев, что хозяин стола никак на это не отреагировал, сказал протяжно:
— Хреново, Сашенька. Хреново. Не думал, что будут такие сложности. Ты же знаешь, я не люблю светиться перед законом. У нас какой был уговор? Никакого явного криминала, никакой бузы, никаких разборок. Ничего. А что получается?
— И что же получается?
— Нехорошо получается. Я узнал, что парень этот тебе ничего не сделал, а ты его наказать хочешь. Нехорошо. Добро бы за дело ты ему яйца захотел прищемить, а то так — блажь барская да кровь дурная.
— Не лезь, Палыч, — покачал головой Александр Михайлович и вновь запрокинулся с рюмкой. — Не лезь. Это мои дела.
— Были твои, стали наши. Мне с мокрухой не след связываться. Ежели что, и за «бабками» своими не спрячешься. Нет-нет, я тебе не угрожаю. Так, приличия ради напоминаю. Ладно, бог с тобой, Сашенька. Я сегодня вечером в Первопрестольную лечу. Тут мне больше делать нечего. Но следить буду, учти. Мне свой интерес блюсти надо. Да, кстати, Костика своего отошли куда-нибудь подальше. Гнилой он человечек. Болтлив не в меру.
Пожилой с трудом встал и пошел к выходу.
«Костик… — отметила про себя Ксюха. — Конечно, без него тут не обошлось».
Костик с определенным успехом «гастролировал» из Москвы в Минск и обратно, вытрясая карманы лохов в поездах с помощью карт, был мальчиком на побегушках у многих влиятельных людей, всех знал в определенных кругах, и все знали его. Был безобиден, как устрица, и труслив, как заяц.
— Сука! — процедил Александр Михайлович с невероятным отвращением.
Ксюха с опаской немного отодвинулась от столика.
— Вот сука! Это все из-за нее и ее выродка! — продолжал Александр Михайлович, и Ксюха поняла, что сейчас наступит тот редкий момент, когда на него находит приступ откровения.
Очередная рюмка оказалась внутри борова.
— Я же ее любил, понимаешь, Ксюшенька?! — вопрошал он, смахивая неверной рукой набежавшую сентиментальную слезу. — Любил эту стерву! И сейчас люблю! Я же для нее все… все мог бы сделать! Она бы в золоте у меня купалась! Так нет же! Сашка Краев побоку! От Сашки Краева деток не дождалась, так под первого встречного легла, стерва! Обрюхатилась, как… как последняя шавка подзаборная! Убью эту тварь и сыночка ее, недоумка, удавлю! Елы-палы, он же и вправду мог быть моим сыном! — всхлипывал Александр Михайлович.