Ля-ля, детка!
Шрифт:
Но нет. Я знаю, что он не пожалеет. И у меня такое чувство, что я воюю с целым миром. Зеленое сердце Вселенной пульсирует и сжимается ее болью и радостью. Вы не можете принять меня, из-за моего горя, которое не терпит никто. Вряд ли вы испытаете ко мне хоть какие-то теплые чувства. Странно, что при этом я стараюсь любить.
11. КАК ПАПА ОТНОСИЛСЯ К МАМЕ
Осознание того, что с моей семьей не все в порядке, пришло внезапно. Характер людей лучше всего чувствуется в дороге. Мы ехали в поезде, когда мне было пять. С нами разместилась еще одна семья — папа-мама и двое детей. Это — незабываемое воспоминание. Все они вели себя настолько свободно и раскрепощенно, что на них сначала было страшно смотреть. Если бы так себя вела я, меня бы уже обругали и избили. Мне казалось, что родители этих детей сейчас перестанут улыбаться и ка-ак набросятся на них! Но такого не происходило. Им ничего не запрещали! На них не рычали, не дёргали по придуренным, мелочным поводам, не оскорбляли. Их любили, и они весело бегали, играя друг с другом. Позже мы вместе читали книжки и старшая девочка подарила мне свои…
Нет ничего фальшивее, когда тиран несчастливой семьи пытается натянуть перед другими, по-настоящему счастливыми людьми, добрую маску. Как
Что же было не так? Решительно все.
Начну с простого. Наша квартира была самая ободранная, одежда самая бедная, а холодильник — зияюще пустой. Отвалившаяся дверная ручка могла не чиниться в доме девять лет. Другим членам семьи брать в руки отвертку категорически запрещалось. Все должны были знать, кто в доме хозяин — и имеет право ремонтировать, или не ремонтировать. Плинтуса и карнизы полгода лежали посередине комнаты, а потом еще несколько месяцев прибивались. Соседи сходили с ума каждый день. С восьми до десяти вечера в нашей квартире работала дрель. Как будто нужно было пробить не пару дырок, а тысячу.
Когда старшая дочь (то есть я) принималась за уборку, обязательно вспыхивал скандал. Ему не нравилось жить в чистоте. Зато нам нравилось!!! Впрочем, очень скоро мать забьет — и на чистоту, и на хозяйство. И сколько бы я не вычищала грязь, её станет накапливаться все больше и больше. И дело даже не в том, сколько раз в неделю ты пропылесосишь, помоешь пол, вытрешь пыль и сложишь вещи. А в том, что…
Абсолютно нормальным считалось выставить мусорное ведро во время ужина или завтрака на середину кухни. "Чтобы не забыть вынести мусор завтра! Приятного аппетита!". Пытаешься поставить воняющие отбросы назад и слышишь рычание: "А ну поставь на место, а не то я тебе голову оторву!". Вырывает ведро из рук и буквально бросает его на пол на прежнее место…
Если папашка мыл за собой тарелку, чашку, вилку — они оставались липкими и мерзкими на ощупь. Когда в чистой посуде нам попадалась такая тарелка, мы уже знали, кто ее так "обработал". Я и Эн всегда над этим прикалывались. Берешь: "Ай!!!! Жирная!!!" — и рука отдергивается, как от жабы. Как бы часто это не происходило, наша реакция одинаково свежая — и это смешно.
Вонючие носки могли лежать на видном месте — на полке, рядом с туалетной водой и косметикой. Его грязное белье кипой лежало в кресле и смердело, как неделю не мытые подмышки. Приходилось сначала бросать его в корзину для грязного белья, а потом выслушивать истерики и угрозы, по поводу того, куда оно делось. Он никогда не снимал обувь, если среди дня заходил домой. Так и ходил в ботинках: по кухне, коридору, комнате. Мог так зайти даже в туалет или ванную. Уважения к своему дому у него было не больше, чем к вокзалу или к ночлежке. Никакие возражения против этого не принимались. Убитый рабочий кейс, залежаный по самым грязным полам в общественных гастрономах, в трамваях и метро, на прилавках мясных рынков, мог запросто оказаться поверх чистого одеяла — на гладильном столике. Замызганный угол чемодана нередко зарывался в кучу наших чистых трусов, кофточек и футболок. Притаскивал в дом разный хлам с мусорки. Например, трость бомжа со свинцовым наконечником. Сия полезная вещь была нужна: "Чтобы бить грабителей по лбу, если они вдруг станут ломиться в квартиру!". Под каждой батареей, вдоль каждой стены и под столами, на балконах и в кладовке — валялись бесчисленные клумаки, грязные кульки, торбы. Особенно захламленной была кухня — свободного пола почти не было, и передвигаться по ней нужно было в основном на цыпочках, скача как горная лань. Ни к мойке удобно не подойти, ни к плите. Ящики в квартире попадались под ноги так неожиданно, что ничего не стоило расшибиться до крови. Бредди не думая ставил их в самых проходных местах. И когда в потемках мы шли на кухню попить воды, обязательно натыкались на них и падали. Особенно было жаль маму. Она вскрикивала и плакала от боли, но больше от обиды. При этом я чувствовала себя так, будто он ее нарочно ударил. Ведь она столько раз предупреждала и просила его не ставить ничего на дороге. "Бац!" — вижу звёздочки в глазах и слышу свой непроизвольный многоэтажный мат… Реакция на боль…
В машине творился тот же бардак: замусоленный салон, на сиденьях — груда старых, пыльных газет, под ногами и в карманах чехлов — чёрные, измятые половые тряпки. Убрать все это было невозможно физически: каждый день срач обновлялся. Кроме того, уборки карались побоями и грандиозными скандалами. Мама примирилась с грязью гораздо быстрее. Наверное потому, что ее не били, как меня. "Нервы дороже", — сказала себе мамуля. А потом повторила: "Женщина должна быть терпеливой", — преисполняясь внутренней гордостью за то, что она такая достойная и терпеливая, и так выгодно отличается на моем — жалком, битом и нетерпеливом фоне.
Все в доме держалось на женских плечах: папашка никогда не помогал. Мать надрывалась как заработанная кляча, не отдыхала и не развлекалась. Это была семья, где один человек был взрослым и отвечал за общее благополучие, а другой был двоечником-прогульщиком. Посвистеть с руками в карамане — любимое дело. Он только и делал, что ходил развлекаться — на рыбалку, на футбол, кататься на лыжах в лес, в гости к родственникам. Если чужие мужья помогали женам стирать пеленки, кормили детей кашей, забирали отпрысков из детсада — то в нашей семье такого никогда не было. При всем этом мама не была домохозяйкой: восемь часов в день она проводила сидя в конторе за чертежами. Руки на кульмане, затекшая от неподвижности спина, уставшие глаза. Это не мешало ей готовить, стирать, убирать. Приносить тяжеленные сумки с базара. Мы конечное помогали ей, но у нас всегда возникал вопрос: почему восьмилетние девочки должны таскать тяжести вместо взрослого мужика? Причем постоянно и регулярно. "Твои дочери такие ленивые, бери их с собой, пусть тебе помогают!" — в который раз скажет папашка и уткнется в телеящик или газету. Действительно — зачем что-то делать, если есть дети? Поток ругани в адрес ленивых дочерей никогда не прекращался, несмотря на то, что единственным ленивцем был он сам. Она терпела все недочеты своего брака и никогда не жаловалась. Если бы она бунтовала против всех его недостатков, они не прожили бы вместе и года. Наверное поэтому ее терпение лопалось редко. Например, когда она просила его сходить в магазин, а он отказывался… Тут уж ссора вспыхивала с такой преувеличенной яростью, что становилось понятно: в этом виновата далеко не буханка хлеба… За все обиды, невнимание и нелюбовь она могла упрекнуть своего мужа лишь некупленной пачкой масла или коробком спичек. А он каждый день
чинил кассы в магазинах и мог купить все что нужно без напряга. Но не хотел делать даже эту мелочь. Считал, что все члены семьи должны его полностью обслуживать, а он никому ровно ничего не должен. Ему мало было переложить все заботы на чужие плечи. Он хотел руководить нашими делами в духе надсмотрщика банановых плантаций. Мы — в роли его персональных рабов. И он — в белом костюме и лакированных сапогах, щелкающий кнутом. Жестокий и злой.Плевать он хотел на мамину доброту, и на то, что она хорошо готовит и держит дом в чистоте. Он не ценил наших стараний: помойка в доме нравилась ему куда больше уюта. Бредди не выносил, когда кто-то умел делать что-то лучше его! Любые советы жены он воспринимал как смертельные оскорбления, на которые реагировал психозом, воплями и бранью. Всё, что делалось в таком состоянии никуда не годилось, но вина возлагалась на маму. "Под руку сказала!".
Любое новое дело вызывало в нем агрессивную панику. Прежде чем отремонтировать что-то в доме Бредди устраивал истерику на несколько дней. Он так боялся, так усложнял всё зараннее, как будто в случае неудачи его ждала казнь. Самое простое дело было для него пугалом. Переклейку одной полоски обоев он называл капитальным ремонтом, из-за которого нужно чуть ли не обрушить стену и возвести ее заново. Он кричал! Он оскорблял!… и это длилось часами.
Не помню, чтобы Бредди когда-нибудь хвалил маму. Ее достоинства в его обществе постепенно превращались в мизер. Что у нее было? Скучная работа и тяжелая семейная жизнь — с нелюбимым мужем и отвратительным сексом? Проблемные, некрасивые дети?! Бедность, скандалы и оскорбления?!!
Когда к нам на праздники приходили гости — его друзья или родственники, они не уважали хозяйку. Не ставили в грош. Зато очень уважали ее блюда, ведь она в молодости вкусно готовила. Они жрали и бросали на нее исподтишка, а то и открыто, презрительные взгляды. Она никогда не была для окружающих Женщиной. Только кухаркой, скотиной, располневшей после аборта. Прислуга в старой летней футболке… Без красивого макияжа, бледная и непривлекательная. А этот сидел и покомандывал ею: "Неси то, принеси это. Хлеб неси! Горячее подавай!". Он как будто был заодно с этой глумливой компанией своих дружков и жаб-родственников. Они презирали ее и он, подыгрывая им, выказывал к ней такое же неуважение и презрение. Как нам, детям, было смотреть на это? Никаких поцелуев, нежности или настоящих супружеских объятий не было. Он мог похлопать ее грубо, как корову: по плечу или по спине, налохматить ее прическу на голове — как жестокий и властный хозяин треплет свою собаку. Эти ласки граничили с щипками и побоями: мать всегда просила прекратить это и говорила, что он делает ей больно. Особенно, когда он, якобы игриво, щипал ее за талию, оттягивая слой кожи на располневшем после родов теле. В этих грубых пародиях на ласку не было ни грамма любви или добрых чувств.
Бредди никогда ничего ей не дарил — ни одежды, ни косметики, ни цветов, ни каких-то приятных мелочей вроде магнитиков на холодильник. Все его подарки матери, которые я помню из детства — это комбинация с ландышами, которую они купили вдвоем. Он не стремился сделать для нее что-то приятное. Починить, убрать, приготовить. В любом споре, что возникал у них, (а это было постоянно и по любому вопросу), он оскорблял ее последними словами. Впрочем, как и всех нас. Орал, что может делать с нами все, что захочет. Что будет как угодно издеваться над нами, потому что он зарабатывает деньги, а мы втроем никто. Ничтожества, которых он кормит. Весь этот бред говорился вопреки тому, что мать приносила заплату, а мы в начальной школе и детском саду — просто не доросли до работы. Постоянные попреки едой раздражали еще и потому, что мы были самыми нищими в своем окружении. Мясо было редкостью, весенних огурцов и зелени мы не покупали — дожидались лета. Гречку ели так часто, что я до сих пор сыта ей по самое немогу. Но дело ведь не в еде, которой со временем стало достаточно. А в том, что тебя ею постоянно пилят. Называют с гадкой улыбкой тебя, твою мать и сестру прожорливыми гусеницами, шашелью, саранчой. Оправдывают тарелкой супа (который ты же и приготовила) любое рукоприкладство.
Типичный вечер для нашего семейства — скандал в комнате родителей. Бредди вопит, что детей нужно пороть, бить и наказывать еще больше, — хотя побоев и так слишком много. Она не соглашается, а этот выходит из себя, переходя на визг. Нас понемногу разбирает смех, хотя смеяться особо не над чем. "Их надо держать так, чтобы они и пасть не смели открыть! Им надо поотрывать головы!!!", — визжит он, имея ввиду, что она тоже должна нас бить. Странно, но сегодня она и не думает соглашаться: "Ты только и умеешь, что кулаками махать!". На это он подрывался с места и пытается уже ударить ее. На языке бокса это называется войти в клинч. Ничего не получается: она с силой отталкивает его от себя. После скандала Бредди демонстративно стелит себе на полу. Психологическая атака: "Избивай детей, или я не буду с тобой спать!" — продолжается.
Неконтролируемую ярость вызывало не только заступничество за нас. Любая просьба матери о помощи по дому могла спровоцировать поток дурнословия и унижений. Живя с женой, он куда чаще выполнял просьбы своей матери, сестры и ее детей, а семьи собственной для него будто и не существовало. Во мне это не вызывало обиды — только отвращение. С самых ранних лет я понимала и чувствовала многие вещи. Например, почему он без мыла в задницу лезет к своим племянникам, стремясь им дать все самое лучшее, а нас бьет и унижает. И почему племянники, видя всю эту милую картину, вместо неловкости и стыда испытывают самое настоящее удовольствие. Папашкина сестра вышла замуж по любви… Кузенов никто не бил, их родители жили дружно. Но вот воспитанием отпрысков занималась бабуля, вырастившая и Бредди. Впрок им это не пошло, несмотря на то, что их семья считалась благополучной. Бредди лез в чужую семью, вместо того, чтобы стать благополучным самому. Навязывался там, где в его дружбе особо не нуждались. А в своём собственном доме распускал руки и грозился всех поубивать. Вот одна из иллюстраций его поведения: дочь своей сестры он возит на машине по первому щелчку пальца: "Бредди туда — Бредди сюда". Когда маме нужна машина, он "не может", или устраивает скандал, на тему как он сильно занят. В один из морозных январских дней, по абсолютному гололеду мама и я тащим с рынка тяжеленную шерстяную дорожку. Мы купили ее в комнату родителей — вместо старого, плешивого ковра. За мои деньги. Как придурки, мы скользим на каблуках, неся и роняя большой пакет, в котором не меньше восьмидесяти килограмм. В то время как мы рискуем сломать себе ноги, соседи окидывают нас презрительными взглядами. Ещё бы! Ведь им известно, что у нас в семье есть машина! А когда мы приносим ковер в дом, нас же еще и ждёт скандал. "За то, что купили его без высочайшего Бредди-соизволения".