Чтение онлайн

Физзарядка обычно включала:

— кулачное молотилово по челюсти,

— выкручивание-отрывании рук и ног,

— удары в корпус руками и ногами,

— хватание за шкирку и швыряние об пол,

— наступание ногой на мое лежащее на полу лицо… и шею,

— вдавливание в меня, лежащую, ножек табуретки… Грудная клетка, живот, руки…

А я, лежа без сна в своей комнате и думала… Как моя мама может допускать этого урода к себе? Когда он у нее на глазах так избил и так унизил меня?

Аргументы матери против развода железные. (Еще бы она лишилась материальной поддержки!).

— "Мне и так удобно".

"У меня есть помощник".

"Я не хочу оставаться одна!"..

"Ты выйдешь замуж и уедешь — заводи свою семью, я уже свою завела!"..

— "Такую уродливую, лучше бы не заводила!"

— "Заведи лучше, я посмотрю, как это у тебя выйдет!".

— "И вообще, по закону я должна заботиться о тебе до восемнадцати. Теперь я тебе ничего не должна!".

— "Ну ты и до восемнадцати не очень-то заботилась".

— "Ну

и прекрасно! Делай так и дальше! Не ищи виноватых! Ты теряешь время, тебе уже тридцать. А совсем скоро (радостным тоном) тебе будет сорок!".

— "Я не доживу до сорока, я не могу быть неудачницей так долго"…

Её вечно сжатые в кулаки руки, искореженные ненавистью черты лица, стиснутые до скрипа зубы… Её слова: "Подыхай, я не люблю тебя, ты мне надоела, тебе скоро будет сорок…". И все-таки Света, сегодня этих слов уже недостаточно, чтобы умереть немедленно, не сходя с этого места.

В тринадцать я случайно отравилась арахисом. Ела его сырым, вместе с изюмом. Видно, для сохранности от гниения, его напичкали химикатами, а может, в нем было слишком много удобрений. Перед этим мы с матерью крупно поссорились. Я пошла в душ, чтобы хоть как-то утешиться, и прямо под душем меня начало глючить от отравы. Если меня и пробило на жалость к себе, так именно тогда — под действием "орешков". Я включила горячую воду, но вместо нее шла холодная. Я так плакала, что голос охрип. Пыталась петь песни, говорила как ребенок, издавала какие-то звуки, далёкие от речи. И повторяла: "Пожалуста, хоть немного горячей воды, я так замёрзла, мое сердце замёрзло, мне надо согреться. Холодная вода стань горячей!", — и плакала. Мать к двери так и не подошла.

Иногда, после особо несправедливых побоев или ссор, она во время подобных истерик подходила, и просила открыть дверь. Но её объятия и утешения были кратковременны и очень редко искренни. Она ничем не могла помочь мне, и как только болевой шок моей психологической агонии спадал, она начинала сердиться, за то, что я не могу помочь себе сама.

А я действительно не могла этого сделать. Сначала я была очень счастлива в дружбе, а потом безумно одинока. В те же тринадцать я выла у себя в комнате, слушая веселую гульбу у себя под окном. Круглое зеркало на полу — в роли луны, заляпано моими слезами. Все компании собирались исключительно под моим балконом — рядом с огромным деревом. Удобное место… А я должна была слушать шутки и смех, заигрывания и отчаянные визги девиц, которых тискали пацаны. И так каждый вечер! Каждую ночь! Это был кошмар. Мне было не с кем даже поговорить, не то что пойти гулять. Зато компания за окном веселились до утра! Я думала о самоубийстве, но все еще не решалась на него.

Меня били, уродовали, таскали за волосы, избивали ногами по телу и кулаками в лицо — регулярно… От причины всего этого мать не могла и не умела меня оградить. Видимо считала, что у меня должен быть такой же толстый кокон эгоизма как у нее. Она, по её словам, много перенесла в детстве: её отец издевался над своей женой. Но своих детей и пальцем не трогал. Даже в состоянии белой горячки. В сознании мамы закрепилось, что нет ничего хуже страданий матери, поэтому на мои страдания она смотрела так, будто я и не страдала вовсе. Прежде всего её волновало собственное положение. Ее не били — только замахивались? Отлично! Муж не уважает, не любит, издевается, не помогает, унижает, позорит, не зарабатывает? Очень хорошо! — Так ведь и не пьет же! А разборки с дочерью — как из ненастоящей виртуальной жизни, ибо есть "МАМА", и была она вначале, и будет она в конце, и Воля её закон. Но я бы никогда не поступила бы так со своим ребенком. Ни за что.

С работой по специальности юриста в студенческие годы не складывалось. А работать, как девочке из хорошей семьи в таком гнезде порока, как бильярдный клуб, мне естественно не позволяли… Выдумали целую историю про подброшенные наркотики, и про то, что меня посадят… Вобщем я была безработной и зависимой. А мои одногруппники одевались, как и полагается одеваться в лучшие годы детям богатых родителей. Ездили на машинах, говорили по мобильным телефонам, носили золотые украшения. Всё это было не нужно мне, только вот надоедало терпеть постоянное презрение и плохое отношение со стороны. Кого волнует, что ты бедная? Ну ладно бы ещё красавица, тогда тебя ещё более-менее уважают. Потому что знают: ты можешь удачно выйти замуж, и таким образом сравнять счет. Стать обеспеченной дамой и дальше пустить в ход зубки-коготки, построить карьеру… Но если видят бледное растение в смешной одежде — зачем обращать внимание? Брать в компанию, интересоваться? С какой-такой стати? Мне не были особо интересны студенты в универе. Либо зазнавшаяся элита, либо надменные заучки. Дети, обеспеченных родителей, как минимум: депутатов, известных музыкантов, бизнесменов. И я тут же — в своем заношенном свитере. Тоскливо. Одиноко. Невыносимо.

Тем не менее, мне повезло. У меня была университетская подруга. Она любила рассказывать, как в восемь лет принесла в интернат водку в портфеле. И как её одноклассники выжрали эту бутыль до дна. Мы с ней обе помешаны на друзьях, обе любим книги и мороженное с десертом из Макдональдса. В остальном больше препятствий, чем точек притяжения. Моя подруга намного красивее, богаче и популярнее меня. С двенадцати лет она встречается с парнем, и у них — секс! Я не блистаю на её

фоне. Другие Алькины подружки, по её мнению, обладают тонкостью души и добротой, красивы и талантливы. Я же никогда не удостаиваюсь похвал… Ей не нравится, как я пою, как выгляжу… А моя рассеянная неуклюжесть встречает её добродушные насмешки с оттенком покровительства и превосходства… Поэтому Аля вела себя со мной как генерал с простым солдатом. Могла сказать мне: "Света, заткнись". Но сама не перенесла, когда в момент моего раздражения я ответила ей тем же. Все наши приключения были похерены и перечеркнуты одним моим словом. Ее львиная гордость этого не перенесла. Она сказала мне позже, что не может больше относиться ко мне по-прежнему. Мы расстались. Заменить такую, как я — что может быть легче? Это даже интересно, когда есть подходящая замена. Чем чаще ты это делаешь, тем круче смотришься. "А! Я могу найти пять новых друзей взамен одного старого, а другие не могут! Ой, как классно! Жизнь прекрасна, люблю себя любимого!!!". Почему бы нет? Философски пожимаю плечами. Тем более рядом бродит богатая, красивая и сексуально удовлетворенная девушка, жаждущая её дружбы. Бай-бай, красотки. То, что дело табак я поняла после трехнедельного воспаления лёгких. Мне никто не звонил домой, будто меня и не существовало вовсе. Когда я вернулась, то первой, кого я увидела, была Лида — новая Алькина подружка. Она бросила на меня такой победоносный, такой торжествующий взгляд, в котором читалось всё: и радость, что она заняла моё место, и то что теперь одинока я, а не она. Противно… Зато теперь Альке не нужно будет доплачивать за меня в кафе.

Один раз я услышала у себя за спиной голос Али: "Бедный одинокий ребёнок" — и её глубокий вздох. Я оглянулась и увидела, что моя бывшая подруга смотрит на меня. Лиду, которая сидела рядом с ней, это мало трогало. Ту самую Лиду, что была моей подругой в первые недели первого курса. Я вспомнила, какой красивой Лида-Линда пришла на первое занятие — с пушистым облаком чёрных волос и в красном шелковом платье. Теперь же мне предстояли целых два года полного одиночества в универе. Как мне удалось окончить его, да еще с отличием, я не представляю. Всю вторую половину третьего курса я лежала и плакала. Мать ругалась. А тётя, которую я так любила, заболела тяжелой формой рака…

Меня многие спрашивают: "Почему ты не ушла из дома?". Но куда я могла уйти? Впрочем, я хотела. Но в детстве быстро забываешь плохое. А потом думаешь, что все может измениться: тебя полюбят, будут иначе относиться, если убедить, поговорить, или добиться успеха…

В шесть лет я еще боялась: мне казалось, что если сбегу, меня украдут цыгане. Грязные, в платках и дубленках, с золотыми зубами во рту. Заставят просить с ними милостыню на Крещатике… Грязь, снег, слякоть, скользкая холодная брусчатка и я — насильно, взашей гонимая чужими людьми. Они будут дурно и грубо обращаться со мной… В девять лет я уже почти решилась, но тут в школе из дома убежал мой одноклассник. Его не было два дня и всё это время он отсиживался в подвале соседнего дома. Потом его — грязного и вонючего — достали оттуда за шкирку и вернули домой к отцу. Я увяла. Поняла, что бежать некуда.

Позже, лет в десять, я хотела жить в художественной школе-интернате. Но там все предметы велись на украинском языке, а я его плохо знала. Но самое плохое, школа была платной и мне казалось, что при нашей нищете мама ни за что меня туда не отдаст. Экономилась каждая копейка. Пять рублей за изокружок она еще заплатит, но не двадцать пять рублей за школу плюс расходы на краски, кисти, холсты. Я не считала себя вправе так разорять свою маму. Я даже не просила её об этом. Только рассказала, услышала: "Дорого" — и всё. Потом я мечтала, что вырасту и буду жить в общежитии. Но оказалось, в общежитие принимают только иногородних, да и то для некоторых не хватало мест, за что бывали дикие ссоры с комендантшей. В техникуме я общежития не получила, так как не имела на это права. Киев — столица, лишних мест в общагах нет. Тут все едут к нам, а не наоборот. Уехать в другой город? Но я знала, что в провинциальных городках мое одиночество не изменится, там только обстановка поскучнее, да людей поменьше. На юрфаке я даже не претендовала на общежитие. Студенты-юристы в качестве соседей не вдохновляли. По сравнению с общагой художников юристы казались мне самыми большими занудами в мире. Делить с ними быт? Вот ещё! Я стала мечтать дальше, что найду работу и сниму квартиру. А потом сделаю карьеру, заработаю денег и куплю собственное жилье. Через пару лет после универа я поняла, что мечта о своей квартире нереальна. Я мало зарабатывала и даже на аренду хватало впритык. Я же была одна. К тому же, я всё ещё хотела откладывать на покупку квартиры, а с арендой это было и вовсе невозможно. Я никогда не строила планов, что решу свою проблему с жильём замужеством. Я хотела любви. А у любви не всегда есть жилплощадь. Я думала, что наша любовь будет главным нашим богатством, и можно будет вместе всё решить. На какое-то время я вообще перестала думать о квартирах. Не думала я и о любви — её просто не было, а я страдала и сохла. Бродила везде одна, как тень. Слышала как смеются компании на улице, как целуются влюбленные. Откладывала что могла на чёрный день, вместо того, чтобы тратиться на наряды и гулять по ночным клубам. Потом наплевала и сняла на три месяца квартиру… Но радость оказалась недолгой: меня уволили и мне пришлось вернуться домой. Все это вместе с отношением людей, одиночеством, так повлияло на меня, что я опустила руки и тихо легла умирать.