Львы в соломе
Шрифт:
На Катюшу обратили внимание. Едва оркестр перестал играть, к ней с другого края площадки направился Степаненко. Видно было, как тщательно прячет он шалую улыбку. На ходу цепляя к рукаву красную повязку,
— В нетрезвом состоянии, девушка, здесь танцевать нельзя.
Сереге, который попытался загородить ее собой, а неудачливому механику собрался сказать пару хороших слов, Степаненко виновато улыбнулся:
— Не спеши, Серега. Ничего страшного, сейчас разберемся. Если, я не прав, публично попрошу у тебя извинения…
— Прости, Серега… — словно бы подтверждая, что ее не зря уводят, — Степаненко уже взял ее под руку, — проговорила Катюша. — Прости…
Серега с недоумением следил за ними, пока они шли через площадку, поднимались на возвышение для оркестра; когда они скрылись за маленькой дверью, настроился подождать.
Снова грянула музыка, и площадка будто качнулась, перекатно застонала. Гром катился на Серегу, сверху сыпалась пыль. На шум завала, взорванного днем, был похож грохот, и сквозь него с трудом продиралась тонкая, переливчатая песня
трубы.Разгребая руками танцующих, Серега протолкался до самой этой пронзительно поющей трубы. Дошел до маленькой двери, войти уже хотел, но сдавленно-радостный голос Катюши остановил его.
— …Ну, виновата я. Только не перед тобой, а перед ним. Я ведь всего-то подразнить тебя хотела. Ты же за последнюю неделю на меня — ноль внимания. Калинкина, замухрышка эта, приглянулась, признайся…
— Не трепись. Мы с ней репетировали, а ты перестала ходить. Передали мне, что ты вроде бы наплевать хотела на самодеятельность…
— Глупый…
Серега глянул на стоявший рядом стул, как бы пробуя взглядом его крепость — хватит ли на двоих? Но потом странная, будто посторонняя сила погнала его прочь. Она уводила и уводила его все дальше от огней, звуков жилищ.
Только в лесу, заботливо обступившем его, Серега упал; прижался горячей щекой к земле, к сухим еловым иголкам.