Луденские бесы
Шрифт:
О приезде кудесницы доложили самому королю, который решил дать ей аудиенцию. Он внимательно рассмотрел священные письмена и сказал: «Я никогда не сомневался в истинности этого чуда, но теперь я вижу, что моя вера еще более укрепилась». Потом он позвал придворных, отзывавшихся о луденских событиях со скептицизмом, и продемонстрировал им вещественное доказательство.
— Ну что вы на это скажете? — спрашивал его величество, показывая им руку сестры Иоанны.
«Но эти люди, — пишет настоятельница, — не пожелали сдаваться. Не стану упоминать имена этих господ, ибо это было бы немилосердно по отношению к ним».
Единственная неловкость, возникшая в этот знаменательный день, произошла, когда королева попросила отрезать ей кусочек священной рубашки, «дабы она, посредством молитв святого
После поездки в Сен-Жермен все дальнейшие события выглядели уже не такими блестящими — даже двухчасовая беседа с архиепископом Санским, даже тридцатитысячная толпа зевак и разговор с папским нунцием, который сказал, что «не видел в Божьей церкви явления более чудесного, чем это», и что он не может взять в толк, «как гугеноты с своей слепоте все еще продолжают упорствовать, хотя им явлено столь незыблемое доказательство».
20 июня сестра Иоанна и ее спутники покинули Париж. Повсюду, где бы они ни останавливались, собирались людские толпы, и паломников принимали у себя прелаты и вельможи. В Лионе, куда они прибыли четырнадцать дней спустя, их посетил архиепископ Альфонс де Ришелье, старший брат премьер-министра и тоже кардинал. Родители хотели, чтобы Альфонс стал мальтийским рыцарем. Однако мальтийским рыцарям по уставу полагалось уметь плавать, а Альфонс этим искусством так и не овладел. Поэтому ему пришлось довольствоваться митрой епископа Люсонского, принадлежавшей членам рода Ришелье. Впоследствии Альфонс стал монахом, а после взлета его младшего брата, был сделан сначала архиепископом Экса, а потом и Лиона. У этого прелата была превосходная репутация, однако временами он впадал в помрачение рассудка. В эти периоды кардинал надевал алую мантию, расшитую золотом, и утверждал, что он — Бог Отец. Кажется, психическая болезнь передавалась в роду Ришелье по наследству. Рассказывают, что и сам всемогущий министр иногда воображал, будто он не человек, а лошадь.
Кардинал Альфонс так заинтересовался священными письменами, что пожелал испытать их хирургическим путем. Возможно ли стереть их естественными средствами? Схватив ножницы, прелат приступил к эксперименту. «Я взяла на себя смелость, — пишет сестра Иоанна, — сказать ему: «Сударь, вы делаете мне больно». Тогда кардинал послал за своим лекарем и повелел ему «сбрить» письмена. Я стала возражать: «Сударь, мои начальники не дали мне позволения на такое испытание». Господин кардинал спросил меня, что это за начальники». Настоятельница не растерялась. Она сказала, что имела в виду герцога-кардинала, и эксперимент был немедленно отменен.
На следующее утро прибыл не кто иной, как отец Сурен. Он уже побывал в Аннеси и теперь направлялся домой. Жан-Жозефа одолела временная немота, явно истерического происхождения, хотя сам он был уверен, что это происки дьявола. Сурен молился об избавлении от этой напасти у гробницы святого Франциска Сальского, но молитвы не подействовали. У монахинь-визитандинок имелся большой запас сушеной крови святого. В свое время слуга святого Франциска собирал в сосуд кровь всякий раз, когда хирург делал святому кровопускание. Аббатиса Иоанна де Шанталь прониклась к Сурену жалостью и дала ему проглотить комок священной крови.
На миг к Сурену вернулся дар речи, и он воскликнул: «Иисус Мария!» Увы, после этого словесный дар вновь его покинул.
Посоветовавшись, лионские отцы-иезуиты решили, что Сурен и его спутник отец Фома должны повернуть обратно и сопровождать настоятельницу до конечного пункта паломничества. По дороге в Гренобль произошло событие, которое
сестра Иоанна называет «поистине поразительным». Когда отец Фома начал читать молитву Творцу, отец Сурен вдруг разверз уста и стал ему вторить. Отныне он мог говорить беспрепятственно.В Гренобле Сурен воспользовался вернувшимся голосом, чтобы произнести несколько красноречивых проповедей о священном елее и магических письменах. Есть что-то трогательное и жалкое в том, как этот ревностный слуга Божий всякий раз путал добро со злом, а истину с ложью. Надрывая свое больное горло, он выкрикивал с амвона слова, полные неистовой веры, пытаясь убедить паству в справедливости юридического убийства, в священности истерии и чудодейственности мошенничества. Все это было содеяно к вящей славе Господней. Но благость намерений стоит немногого, если не сопровождается нравственностью цели и средств. Человек может стремиться к добру, но если при этом он действует неподобающим образом, последствия получаются катастрофическими. Чрезмерная доверчивость и непонимание человеческой психологии приводили к тому, что люди, подобные Сурену, никак не могли навести мост между традиционными религиозными верованиями и открытиями быстро развивающейся науки. Сурен был человеком талантливым и потому не имел права на глупость, а в большинстве случае он себя вел именно как глупец. Он стал жертвой собственного рвения, а рвение это оказалось вредоносным1.
В Аннеси, куда они прибыли через пару дней после отъезда из Гренобля, выяснилось, что слава чудодейственного елея уже достигла и этих мест. Местные жители собрались издалека, чтобы поглазеть на паломников и вдохнуть священный аромат. С утра до ночи Сурен и Фома только тем и занимались, что подносили священную рубашку ко всевозможным предметам, принесенным верующими: четкам, крестам, образкам и даже кусочкам меди и бумаги.
1 «Суеверие подобно разврату», — говорит Паскаль. И в другом месте: «Естественный порок — недоверчивость, другой, ничуть не лучший, — суеверие». (Примеч. авт.).
Настоятельница же поселилась в визитандинском монастыре, аббатисой которого была мадам де Шанталь. Мы открываем автобиографию сестры Иоанны, рассчитывая прочесть в ней немало страниц, посвященных этой прославленной последовательнице святого Франциска. Однако выясняется, что Анне Австрийской или неаппетитному Гастону Орлеанскому Иоанна уделила куда больше места. Святой Иоанне де Шанталь посвящен один-единственный маленький абзац: «Рубашка со священным елеем изрядно загрязнилась. Посему госпожа де Шанталь и ее монахини выстирали ее, после чего пятна восстановили свой первоначальный вид». Вот и все.
Чем объясняется столь странное умолчание, когда речь заходит о достославной основательнице ордена визитандинок? Можно лишь догадываться. Вероятно, госпожа де Шанталь оказалась чересчур проницательна, и когда сестра Иоанна, согласно своему обыкновению, начала изображать из себя святую Терезу, на аббатису это не произвело никакого впечатления. У людей по-настоящему святых есть обескураживающий дар заглядывать в самую душу человека, не обращая внимания на маски. Очень возможно, что бедняжка Иоанна почувствовала себя голой и незащищенной перед мудрым взглядом этой доброй старой женщины. И Иоанне стало стыдно.
По дороге домой, в Бриаре, иезуиты распрощались с монахинями. Сестре Иоанне не довелось никогда больше встретиться с человеком, который пожертвовал собой, дабы вернуть ей психическое здоровье. Сурен и Фома повернули на запад, в Бордо; остальные же двинулись на Париж, где сестра Иоанна снова встретилась с королевой. Она еле успела в Сен-Жермен, потому что в ночь на 4 сентября 1638 года у ее величества начались роды. Подвязка Пресвятой Девы, привязанная к поясу королевы, и рубашка матери Иоанны, которой было накрыто высочайшее чрево, оказали благое воздействие, и в одиннадцать часов утра Анна Австрийская благополучно разрешилась младенцем мужского пола, которому пять лет спустя было суждено стать королем Людовиком XIV. «Таким образом, — пишет Сурен, — святой Иосиф продемонстрировал свою благую силу, не только обеспечив королеве счастливое деторождение, но и подарив Франции короля, могущественнейшего и величайшего из всех, монарха мудрого, осторожного и благочестивого».