Литерный эшелон
Шрифт:
Часы показывали какие-то странные цифры. Затем время споткнулось на какой-то секунде, пошло обратно.
Вот мимо прокочевала орда – с виду монгольская. Двигалась она задом наперед – видимо возвращалась в Монголию. Затем уже из Монголии но все также задом наперед прошли существа доселе Андреем неведомые. Они шли часто на четырех конечностях, но порой становились на две задние и на них передвигались быстрее…
Не зная об экспериментах в цехах, батюшка Аркадий взирал на враз переменившийся мир.
Стали полупрозрачны стены церкви. Через нее батюшка
Он понял: это Конец Света, и Гавриил уже вспоминает ноты Трубного гласа.
Батюшка перекрестился, и оттолкнулся от земли. Взмыл легко, словно в детстве. Пролетел через купол церквушки и направился туда, где по его мнению был Бог.
– Выключите эту хреновину! – кричал Андрей. – Немедленно выключите!
Беглецкий и рад был бы это сделать, его рука била по рубильнику – но проходила сквозь него.
Андрей видел, как искривляются линии домов, как из гнезд вышек выплывают казаки и плывут по воздуху как по воде, сжимая в руках винтовки. Столбы вышек тоже кривило, буксир, приписанный к Аккуму ветром гнало к берегу… И он проплыл сквозь пирс, поплыл по улицам города.
– Прекратить! Это приказ! – кричал Андрей.
И внезапно это прекратилось. Что-то щелкнуло в агрегате, он выключился, курьерский пронесся в обратном направлении.
…Андрей очнулся на полу, тяжело поднялся на ноги.
– Доложить о потерях… – проговорил он заплетающимся языком первое, что пришло на ум.
Что-то громыхнуло по потолку.
А потери были.
Трое казаков сломали руки, ноги, ребра, грохнувшись с высоты своего полета. Еще одного солдата выключение застало, когда тот пытался взять в руку чашку. Чашка так и осталась слитой с рукой. Позже конечность пришлось ампутировать по кисть.
– Было страшно? – говорили казаки потом. – Да вы чего! У меня даже папаха от ужаса поседела.
Единственным погибшим оказался батюшка: выключение генератора застало его между землей и Богом на высоте полуверсты.
Он рухнул с этой высоты прямо на крышу цеха.
Опознали его по рясе.
Попа похоронили в Аккуме, на бережке, там, где некогда любил сидеть покойный.
Не то к могиле, не то просто к морю часто приходил его кот.
К слову, после смерти батюшки никто не мог вспомнить имени животного. И половина людей звали его Мурзиком, остальные – Барсиком, хотя Андрей был уверен в том, что кота былой владелец звал как-то не так.
Не то от пережитого, не то от разнобоя имен кот стал без меры задумчивым и нерешительным.
Обнаружив, скажем, мышь, он не бросался на нее, а начинал рассматривать, пытаясь словно вспомнить: кто она ему и кто он ей.
Это, в свою очередь, опасно дезориентировало мышей.
Установку более не включали. Хотя это и было возможно при надлежащих мерах предосторожности, никто не решился. К тому же оказалось, что несколько минут невнятной реальности стоили где-то пятой части запаса энергии в инопланетном
источнике.Женева-Париж
Ленин вскорости отбыл в Париж, а Высоковский и Оспин остались в Женеве.
Петр Мамонович и Владимир Ильич попрощались откровенно. Оба знали, что друг друга более не увидят.
Бывший туруханский ссыльный хорошо понимал, что доживает последние месяцы. Он знал: чахотка чаще всего заканчивается могилой, и жил с этой болезнью достаточно долго, чтоб смириться с уготованной судьбой.
Высоковский угасал. Силы покидали его, он все больше лежал, спал, просыпался лишь для пароксизмов кашля, туалета и скромного обеда.
От Петра Мамоновича Павел старался отводить взгляд, словно был виноват перед умирающим в его же болезни.
А в середине декабря на Высоковском поставили крест. Сделали это на здешнем православном кладбище.
То была последняя воля усопшего: исповедь, соборование, отпевание и могила не с обелиском, а с христианским символом. Остальные большевики исполнению не перечили, хотя в церковь за редким исключением не пошли.
Павел был и там, поскольку он находился среди тех, кто нес гроб: даже после смерти Высоковский требовал за собой ухода.
Кто-то из присутствующих большевиков обмолвился:
– Значит, перед смертью Петр Мамонович с богом примирился. Только дюже я сумневаюсь, что господь его в райские кущи пустит.
– Дурак ты даром что крещеный, – обиделся батюшка. – Он не из-за райских кущей к Богу вернулся, а из-за жизни вечной…
– Что толку с вечной жизни, ежели она дана для вечных мучений.
Но перед смертию батюшка общался с покойным долго:
– Не думаю, что Господь наш будет к нему суров: ведь сколько лет человек на каторге мучился. Да и в аду, поди, потеплее чем в Туруханском крае.
Гроб отнесли на кладбище, к отрытой уже могиле.
Могилу ранее тоже вырыл Павел и выделенный ему в помощь паренек. Еще имелся при кладбище не то сторож, не то могильщик, кому и надлежало рыть яму. Но он слишком рано начал встречать католическое рождество и был по этому поводу беспробудно пьян.
Начинали вдвоем, но скоро оказалось, что Пашкин помощник неспособен ни к чему, кроме как чистить лопату.
И привычный к рытью земли бывший анархист, занялся работой в одиночку.
Капал мерзкий дождик, с озера дул препротивнейший зябкий ветер. Чем больше углублялся Павел, тем меньше чувствовался ветер, и под конец работы в могиле было даже хорошо.
И тогда, глядя на погружаемый в землю гроб, Павел подумал, что там покойному будет не так уж и плохо…
После поминок Оспин засобирался. В Женеве его будто бы ничего не держало. На свете у него осталось лишь двое знакомых людей – Владимир Ильич и Аделаида Кузьминична. Оба они были в Париже.
Весной 1910 года Ленин отправил Пашку на учебу в партийную школу, что находилась в Лонжюмо – в пригороде Парижа. Школа размещалась в небольшом двухэтажном домике, и все, что в нем говорилось – в голове у бывшего анархиста не задержалось.