Литерный эшелон
Шрифт:
Тогда из мастерских приволокли пропановый резак конструкции французских инженеров Фоша и Пикарда, продули маленькое отверстие, начали вырезать стенку…
И тогда – взорвалось.
Рвануло так, что контузило даже тех, кто стоял на улице. Сейф содержал не менее четверти пуда взрывчатки. Осколком сейфа пробило баллоны с пропаном и кислородом. Ударил новый взрыв.
Разумеется, никаких документов обнаружено не было. Да что там – сам резчик и остальные, кто был в комнате, просто испарились.
Докторесса
Докторесса осмотрелась…
…И
На окошко повесила занавесочки, перед порогом положила кусок дерюги, чтоб входящие вытирали ноги.
Доселе «Ривьера» была исключительно мужским местом, за сим обитатели себя не сильно сдерживали ни в потребностях, ни в эмоциях. К дурному привыкаешь быстро, за считанные недели народ изрядно одичал, зарос.
– Прошу простить их, – извинялся за всех Грабе.
Как раз рядом, у дерева, особо никого не стесняясь, казак справлял малую нужду.
– Да бросьте. Я же доктор! – успокаивала офицера Мария Федоровна.
Вслед проходящей женщине смотрели: она была красива, но красотой странной, суровой, осенней, последней. Пройдет еще пару лет, может даже пять – и от нее останется немного. Все яснее станут морщины, кожа утратит былую гладкость… В глазах, где сейчас пляшут искры, будет только усталость.
Но многие думали: а сколько там той жизни осталось? К тому же все познается в сравнении. Если до другой ближайшей женщины семьдесят верст, так и эта весьма прелестна.
И мужчины сбривали многодневную щетину, гладили рубашки и штаны. Сабуров приносил ей охапки цветов, звал на дирижабль выпить хорошего вина. Докторесса благодарила, но отвечала, что от высоты у нее опасно кружится голова. Ну а к себе в гости благоразумно не звала.
На нее засматривался даже батюшка Арсений, даже оба подпоручика, не имеющие из-за своего ангельского чина ровно никакого шанса.
Только женщина выбрала того, кто изначально не обращал на нее никакого внимания. А именно на штабс-капитана Аркадия Петровича Грабе. Она пускалась на обычные женские хитрости: строила глазки, касалась, будто невзначай, брала за руку…
И Грабе поддался.
– Я думал сердце выгорело… И тут от него такая подлость, – признавался Грабе Данилину. – В нее так легко влюбиться…
– Отчего подлость? Любовь – великое чувство… Ну, так чего вы медлите? Влюбляйтесь…
– Я слишком стар для еще одной неразделенной любви.
– Откуда вызнаете, что неразделенной?
– Я такой человек… У меня другой не бывает. А еще я приношу несчастия.
– Полно вам!
– Ну да… Иногда случается, что два человека приносят друг другу неудачи, вне зависимости от того, как они к друг другу относятся и от их душевных качеств.
– Все же не пойму о чем вы?
– Пощадите даму. Ежели мы начнем с ней сближаться – у нее начнутся неприятности.
Как в воду глядел…
Впрочем, несмотря на предостережения, Грабе с Докторессой вечерами начали гулять по песчаному берегу реки, затем уходили в овражек, где штабс-капитан учил даму бить из револьвера
по жестянкам.Дамочка мило пугалась выстрелов, и Грабе, дабы успокоить женщину, забирал ее в свои объятия. Затем они гуляли по лагерю, словно по какому-то променаду. Казаки и арестанты приветствовали их снятием головных уборов.
Разговаривали.
– Вы один… одна доктор в Иване Ивановиче? – спрашивал штабс-капитан.
– Ну что вы… Не с моим счастьем. Есть еще один доктор. И для нас двоих в городе слишком мало больных…
– Женщине больные, верно, меньше доверяют… Хотя если больной – на самом деле больная…
– Нам доверяют почти одинаково. А вернее сказать, одинаково не доверяют. Больные ходят к бабкам-шептухам, к якутским шаманам. И самое обидное – ненаучный подход часто побеждает. Впрочем, моему коллеге несколько легче – он наблюдает за больными в тюрьме. Это какой-никакой, но постоянный доход…
Места для прогулок в лагере было мало. За сим – ходили в гости. Поднимались под небеса в воздушный дредноут Сабурова. Похоже, рядом с Грабе о боязни высоты Мария Федоровна забывала.
Затем зашли один раз к в препараторскую Генриха Карловича.
Тот как раз был занят.
На столе лежало голубовато-прозрачное существо, доставленное из Иван Ивановича вместе с Тарабриной. Его как раз препарировал хирург, иногда отрываясь и делая пометки в своих бумагах, измазанных липкой кровью инопланетян.
Кожа убиенного Пахомом была столь тонка, что под ней можно было рассмотреть сосуды и даже некоторые внутренние органы.
– По-моему омерзительно… – пробормотала Мария Федоровна.
Но сознание терять не стал, даже не сделала вид, что ее тошнит. Все-таки она была доктором.
Профессор же даже не обернулся на шаги – то, что творилось на его операционном столе, интересовало куда более, нежели зашедший гость. Паче, что чужие здесь не ходили…
За сим Грабе, заговорил достаточно громко:
– Что, доктор Франкенштейн? С работой не клеится? Чудовище не желает воскресать?
Аркадий знал хирурга давно. Генрих Карлович давно консультировал Запасное Бюро, иногда препарируя доставленных уродцев. Старикашка выглядел истинным божьим одуванчиком, но однажды в каком-то переулке его встретила гопа подворотняя, пригрозила финским ножом и предложила отдать бумажник с часами.
Профессор дрожащими от волнения руками коснулся замка своего саквояжа, вынул оттуда ланцет и двумя взмахами перерезал три горла, став при этом так, чтоб не забрызгало кровью. Затем в том же волнении скрылся с места убийства.
Случился скандал и сенсация – стали говорить о петербургском Джеке-Потрошителе. По следу пустили лучших сыскарей, говорили, что на экспрессе из Москвы везут лучшую собаку-ищейку, неподкупного добермана Пикового Валета.
Генрих Карлович в расстроенных чувствах явился в Запасное Бюро, повинился как на исповеди. И дело о тройном убийстве поручили замять Грабе. Он с этим справился шутя, потратив чуть более суток.
С той поры, невзирая на разницу в возрасте, Аркадий обращался с профессором за пани-брата. Тот же отвечал взаимностью.