Линия ангелов
Шрифт:
Я упала и не вернулась…
И даже не пыталась.
Мы находились в небе. Один на один. А весь остальной мир остался внизу. А если в небесах смотреть друг другу в глаза, то можно лишиться рассудка. Здесь, наверху, среди облаков и бесконечной синевы, сердце стучит иначе, сбиваясь с земного ритма и приближаясь к частоте ритмов небесных. Здесь и дышится по-другому. Отсюда до рая — рукой подать…
Самолет внезапно вздрогнул, и Ангел-city сжал пальцы на штурвале. Я взялась за «Никсон», принимаясь методично фотографировать озеро. Слова все закончились.
Мне бы хотелось также сделать
Мне хотелось запечатлеть его уверенно сжимающие штурвал руки, которым самолет повинуется как богу.
Мне много чего хотелось, однако я не решилась нарушить гармонию, жестоко вклинившись в нее щелчками, жужжанием зуммера и фотовспышкой. Поэтому я продолжала снимать виды внизу.
Затем самолет пошел на посадку. Я вжалась в сиденье и закрыла глаза. Я не боялась. Просто жалела, что все фантастическое быстро закончилось. Слишком быстро. И на земле глаза у Ангела-city снова станут черными пятнами, свет схлынет с удивительного лица. Лик погаснет.
Скарамуш нас ждал, потирая ручки. Когда самолет остановился, он шустро подскочил к кабине с моей стороны, помогая выбраться наружу.
Вспомнив, что таинственный старикан — отец Гарланда, я непроизвольно задержала взгляд на нем. Увидела небесные глаза и задалась вопросом: почему у отца глаза цвета неба, а у сына — цвета угля, которым в аду печи топят?
— Ну, как слетала, ненаглядная? — живо поинтересовался Скарамуш, чрезмерно суетясь и брызжа искристой энергией, воспламеняя все вокруг. Кроме меня.
За пару мгновений он произвел множество действий: и за ручку меня взял, и ручку погладил. Заглянул в глаза. И покачал головой, услышав мой ледяной ответ.
— Прекрасно.
Меня слегка пошатывало. Я сделала пару шагов по направлению к «Лендроверу» и поняла, что могу упасть. Возвращаться с небес на землю — что может быть ужаснее?
Скарамуш позволил мне побыть в одиночестве и устремился к Стефану, который оставался в кабине пилота. С ходу легко заскочил к нему, несмотря на высоту. И обе головы, обе светлые — золотоволосая и седая — низко склонились над чем-то. Наверное, над приборной доской.
Прислонившись спиной к нагретому на солнце огромному автомобилю, я наблюдала, как за стеклом Гарланд разговаривает с отцом. Скарамуш жестикулировал и мотал головой. Гарланд широко улыбался. Потом что-то произнес, и оба расхохотались.
Я отвела глаза. Вокруг плавилась тишина, напоенная райскими ароматами цветов. Ветер с океана, свежий, соленый и бешеный, жаждал подхватить, унести и швырнуть в морскую бездну.
Я пребывала в удивительном и непостижимом мире, в котором краски имели душу, а цветы являлись частью феерического волшебства. Но принял ли меня, абсолютно чужую и даже враждебную, этот дивный мир? Мне казалось, что нет. Я, со своим «Никсоном», легкими, полными городской пыли, и сердцем, чей ритм не совпадал с сердцебиением ангела, не могла стать частью рая.
Я опять посмотрела на самолет. И поймала взгляд Гарланда, устремленный на меня
сквозь стекло.Я снова отвела глаза.
Ангел-city продолжал на меня смотреть.
7
…Я проснулась от того, что губы обожгло. Точно по ним змейкой пробежали искры. Веки, тяжелые ото сна, не сразу открылись. Губы обожгло вторично, и после этого сон улетучился.
Судорожный вздох вырвался у меня, когда вместо антрацитовой ночи я увидела черные очи, близкие-близкие, мерцающие.
— Тс-с, — улыбнулся Гарланд, прикладывая палец к моим приоткрывшимся губам. — Ты обречена и тебе ничего не поможет.
Одеяло было сдернуто, но я, потрясенная, не успела ощутить ночной прохлады, струящейся из приоткрытого окна. Обнаженное горячее тело Гарланда прижалось к моему. Он схватил мои взметнувшиеся руки и припечатал к подушке.
— Нет, — прошептал он, лучезарный во мраке, — даже не пытайся. Это ночь — моя. И ты этой ночью — тоже моя.
Он не дал мне ни возразить, ни вздохнуть, ни ахнуть — впился в рот поцелуем, от которого этот ночной мир померк. От прежней реальности не осталось ничего. По линии ангелов я мгновенно переместилась в иную явь, где разум безмолвствует, а истончившееся тело превращается в пульсирующее пламя.
Я выгибалась под исступленными поцелуями и ласками, отдаваясь им и подчиняясь силе их страсти. И как будто наблюдала за собой и ангелом со стороны.
Его дыхание и мое дыхание слились, став единым дыханием. Мое тело взметалось навстречу его рукам и губам. Я жаждала его яростных прикосновений, и приглушенно смеялась, наслаждаясь их бесстыдством. Раскрывалась для них, являя все сокровенные тайны.
А затем вдруг вознеслась к небесам и полетела навстречу взорвавшейся звезде…
…В старом мире по-прежнему царили антрацитовая ночь и холод. Влажное тело содрогнулось. Я вскочила с постели и бросилась к приоткрытым створкам окна, чтобы их закрыть. Но в постель обратно не вернулась. Осталась стоять у подоконника, несмотря на то что меня сотрясала почти ознобная дрожь.
И смотрела на обнаженного ангела. Он разметался на смятой постели, не пытаясь накрыться или накинуть что-либо на себя. Его нагое тело, блестящее от любострастной испарины, казалось темным на фоне всклоченных простыней. Ночь наложила причудливые светотени, четко очертившие его мускулы и изгибы. Половина лица скрывалась во мраке, и оно казалось венецианской маской. Черно-белой, разделенной ровно посередине. Я молча шагнула к фотоаппарату. Даже если бы Гарланд воспротивился, я бы все равно сделала этот снимок. И опять — только для себя. Но Стефан молчал. И смотрел в объектив.
А я сделала вместо одного снимка — одиннадцать, чувствуя, как с каждой новой вспышкой разгораюсь изнутри. Вновь. Мое тело требовало его тела. Изнемогало. А времени-то прошло с тех пор, как безумие погасло, всего ничего. Минут пять… Я не узнавала себя. Не верила самой себе.
— Иди сюда, — позвал ангел, повелительно махнув рукой.
И я подчинилась. Упала в его жаркие объятия, забыв про то, что Лайлия Шеритон — свободная и никому неподвластная эмансипированная особа. Особь.