Лилия в янтаре
Шрифт:
– Вот, Ружеро, это куриный бульон, мама специально для тебя сварила. Сейчас поешь, и пойдёшь на поправку. Ты обязательно выздоровеешь. Я слышала, доктор Гарбо говорил у тебя только перелом ещё не сросся, а остальное всё в порядке. И говорить ты будешь, я знаю, хотя ты и раньше не очень разговорчивый был, только с мастером Россини и пропадал целыми днями. И что такое вы там делали? А теперь-то мастер Россини весь как есть сгорел, даже и похоронить-то нечего, и жена его синьора... что с тобой, Ружеро?
Твою едрёну мать!
– Бьянка, - от удивления я не сдержался и нарушил конспирацию.
– Я тебя понимаю!
Девочка этого тоже не ожидала. Она этого очень не ожидала. Она, кажется, тоже охренела. Секунды на две. Пока срабатывали
– Мама, мама! Ружеро заговорил! Он сказал, что меня понимает!
Надеюсь, все заметили главный нюанс произошедшего: Бьянка поняла меня. Средневековая итальянская аборигенка поняла меня, заскорузлого, коренного русака, кореннее которого только татары, берёзы, да зайцы. Скромничать не буду - знаю английский. Ну, как знаю - в объёме, достаточном для понимания статей. Профессиональный набор слов. Ничего разговорного даже близко нет. Но уж никак не итальянский! Поэтому приходится признать, что тосканский диалект действительно активировался, а русский я теперь понимаю на шесть процентов...
iii.
[Год 1263. Август, 14; Вскоре после полудня]
Новость никто в тайне держать не стал и ещё до конца дня пожаловал доктор Гарбо, а минутами позже и Симоне.
– А ты молодец, - неизвестно за что похвалил меня доктор.
– Уже говоришь?
– Говорю, - не стал скрывать я.
– Молодец, - повторил доктор.
– Дай-ка я ещё раз гляну... Так, ну, красавцем тебе уже не быть, вон как лицо обгорело, но в остальном просто невероятно. Даже рука уже двигается? М-да. Меньше недели... Поразительно.
Согласен. Поразительно. Трубчатые кости меньше, чем за 21 день не срастаются. Так что - да, чудо.
– Его нужно немедленно отвести к синьору Уберти.- вмешался Симоне.
– Пеппина!
– Что будет угодно синьору?
– Где его одежда?
– Так нету ничего, синьор. Все вещи так обгорели и прохудились, что пришлось выбросить. Поверите ли, даже и старьёвщик...
– Ну довольно, довольно, Пеппина. Что же делать? Нельзя заставлять синьора Уберти ждать. Вот что, вот тебе деньги, беги купи всё. Да пошевеливайся!
Местный универмаг был недалеко - Пеппина обернулась меньше, чем за полчаса, притащив берет, что-то вроде короткого пиджака, нательную рубаху с пуговицей у горла, штаны, и даже на вид жутко неудобные деревянные башмаки. Облачившись в этот антик, я, нездорового любопытства ради, открыл "Инвентарь" и обнаружил там все шмотки с описанием. Все вещи были "простые" и, как и снятoе, защищали закрываемую поверхность от холода, огня, и механических повреждений на одну единицу чего-то. Впрочем, от берета я решительно избавился: обгоревший череп протестовал. А потом, не дав наиграться интерфейсом, меня потащили на улицу. К синьору Уберти, я так понимаю. Во дворец.
На улице меня малость повело, регенерация всё ж таки не завершилась, и я чуть не отключился, но это быстро прошло, как только доктор дал мне нюхнуть какой-то гадости. И это был не нашатырь. Но я, пользуясь случаем, остановился для оглядеться и вообще. Мало того, что это мой первый выход в новый мир, так это ещё и первый выход в новую жизнь. Причём меня аж распирало от осознания того, что это не просто новая жизнь. Это, ни много ни мало, моя вторая жизнь! Снова молодость! Какое - молодость... Детство! Знаете, чем отличается детство от старости? Ну, кроме артрита, одышки, и стенокардии? Памятью. Вот некоторые тут считают, что памяти нет в старости. Чушь. Она есть. Просто плохая. Но есть. И её даже много. Очень много. Чересчур много. Она начинает замещать собой всё. Что ни возьми - есть память о том, как было это же, но раньше. О людях. Видишь не только эти лица, но и те, которыми они были десять, двадцать, тридцать лет назад.
Самое плохое, что и своё лицо тоже видится только сквозь призму памяти. И оно совсем не то, что смотрит из зеркала и что видят остальные. Память вытесняет реальный мир, поскольку мир памяти сродни виртуальному: он ярче, лучше, и в нём я мог делать многое из того, что мне более недоступно. Да, и девки тоже там моложе. Но только, вот беда, как и в виртуальности, жить только в мире памяти невозможно. И от конфликта идеального с реальным никуда не деться. А это не улучшает характер. А вот в детстве нет памяти. Ничего не было до. Всё - сейчас и в будущем. Вот это и есть то различие. Вектор мышления. А ещё есть два определяющие слова: "ещё", это детство, и "уже". "Ещё не могу" и "уже не могу" это охренеть, какая разница. И как же здорово, что у меня опять всё ещё только будет!Понятное дело, что в свете таких эмоций мне не особо и важно было, где именно я очутился. А вокруг, тем не менее, шумел и пах самый что ни на есть всамделишный средневековый европейский город.
Я себе как средневековые города представлял? Кроме антисанитарии? Во-первых, крепостная стена. Высокая. Толстая. Каменная или кирпичная. Иногда покрытая грубой штукатуркой, которая местами отвалилась, как результат осад и штурмов. Ежели неоштукатуренная, то с выщербинами, как память о тех же естественных, для крепостных стен, процессах. Перед стеной - ров и непременный подъемный мост. Внутри города - ажурные дворцы, замки, высокие, воздушные башни, аккуратные домики горожан. Это во-вторых. В-третьих, каменные мостовые, по которым цокают копыта лошадей. Всадники и кареты, разумеется, торопятся во все концы. В-четвертых, рынок на площади, а в центре - фонтанирующая скульптура. Сойдет Геракл, душащий змею, от чего у нее из пасти бьет струя. В данном случае воды. Ну, там еще много деталей, но эти - основные. Увы. Стена может и была, но отсюда не была видна. Мостовая тоже наличествовала, но под слоем грязи была неразличима, и этим список и ограничивался. Остальных красот средневекового итальянского города, кроме узкой улицы и впритык стоящих одноликих, однотипных двухэтажных домов безо всяких излишеств на фасадах, я не увидел. Цокающие копытами всадники отсутствовали...
Резиденция синьора Уберти была в двух шагах: три улочки, маленькая площадь, две ступеньки вверх, поворот налево, и вот он, дворец. Ну, как дворец... Для поэтичных итальянцев наверное. А так - большой четырёхэтажный дом. Получше большинства остальных только что виденных мною здесь жилищ, конечно, но дворцом его делала не красота, каковой всё же особенно и не было, а, наверное, высокая квадратная башня. Нифига не воздушная: массивная и простецкая каменная махина никак не ниже 10-го этажа. Внутри тоже не особо. Вот, я слышал, итальянцы кремль в Москве построили, вот там, говорят, да, там они развернулись. Забабахали типичную, по слухам, крепость то ли гвельфов, то ли гибеллинов, всем на зависть и снаружи, и внутри. А тут так себе. Ну, понятно. Не Москва. Тыщи три кэмэ от Садового. Глушь.
Ощутимо пованивало мочой и не только. И если грубо так прикинуть сколько экскрементов производит один человек в сутки и умножить это тысяч на пятьдесят а то и на сто, да - с учётом накопления в отсутствии канализации - ещё умножить эту массу дней на 20-30, то можно понять, что описывая запах это я так ещё был очень политически корректен.
Синьор Уберти обретался на третьем этаже, куда мы, пройдя сначала во внутренний двор, поднялись по наружной деревянной лестнице. Там он играл сам с собой в шахматы. Он не выглядел грозным повелителем нижних мхов и трёх мостов. Одет не по-нашему, это да, а так нормальный мужик. Расхожее выражение "умное лицо" я примерно так себе и визуализировал. Ещё он был похож на этакий обобщенный, где-то карикатурный киношный образ опытного следователя из детектива. Как я такового себе представляю. Только актёр грузин, ибо глаза на выкате и нос.
– Здравствуй, Ружеро.
– Добрый день, синьор Уберти.
– Я рад, что ты выздоровел.
– следователь-грузин, как это среди грузин почти всегда и бывает, оказался аристократом в тридцатом поколении, и фраза прозвучала не как пустая формальность, а, типа, "мне могло быть насрать на тебя, мне вообще обычно на всех насрать, пусть хоть сдохнут, и когда мне насрать, я так и говорю, а тебе я рад, теперь ты можешь отметить этот день красным в календаре, и каждый год рассказывать своим внукам об этом событии, и умереть счастливым".