Чтение онлайн

— Я запомнил всё, что ты говорила, — он усмехнулся, но усмешка была грустной. — Я был дураком, но не глухим. Я слышал каждое твоё слово. И когда после школы думал, что делать, я вспомнил твои слова. И пошёл учиться на повара. Чтобы научиться готовить лимонные пирожные. Чтобы, если однажды встречу тебя, я мог сказать: «Я это сделал. Я достоин прощения?».

У меня перехватило дыхание. Я знала эту историю — он рассказывал её в кофейне, но тогда она казалась чем-то далёким, почти сказочным. А теперь, здесь, на его кухне, среди запахов лимона и ванили, в окружении инструментов, которыми он пользовался годами, она стала реальной. Осязаемой.

Он правда это сделал. Он правда стал поваром, чтобы научиться печь пирожные для меня.

— Ты говорил, что это не единственная причина, — напомнила я.

— Не единственная, — он кивнул. — Мне правда понравилось. Оказалось, что готовить — это моё. Но ты… ты была толчком. Мыслью, которая не давала покоя. Я хотел стать тем, кто умеет готовить лимонные пирожные. Хотя бы на случай, если однажды встречу тебя и смогу сказать: «Я это сделал».

Он замолчал, и в тишине я слышала только гул холодильников и своё сердце, которое колотилось где-то в горле.

— И ты пришёл, — сказала я. — С лилиями. С платьем. С рестораном. И теперь печёшь для меня пирожные.

— Я всегда пёк их для тебя, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мои колени стали ватными. — Каждый раз, когда я делал лимонный курд, я думал о тебе. Каждый раз, когда я пробовал новую партию, я представлял, как ты её пробуешь. Сто тридцать семь раз, Эмилия. Я пёк эти пирожные сто тридцать семь раз, пока они не стали идеальными. И каждый раз я думал о тебе.

Я смотрела на него, и что-то во мне таяло. Та броня, которую я строила годами, та защита, которая спасала меня от боли, — она начала плавиться под его словами, как воск под солнцем.

— Алексей… — начала я, но он покачал головой.

— Не надо ничего говорить. Я не жду, что ты простишь меня прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала. Каждый раз, когда я готовил эти пирожные, я просил у тебя прощения. Мысленно. Сто тридцать семь раз. И каждый раз я надеялся, что однажды ты их попробуешь.

Пирог зазвенел таймер, разрывая тишину. Алексей повернулся к печи, достал противень. Тарталетки были золотистыми, с едва заметной карамельной корочкой по краям. Он поставил их на решётку остывать, а я смотрела на его руки — сильные, шершавые, с тонкими шрамами от ножей и ожогов. Руки, которые сто тридцать семь раз месили тесто, взбивали крем, раскатывали коржи. Для меня.

— Можно попробовать? — спросила я.

— Ещё горячие, — он покачал головой. — Нужно, чтобы они остыли, иначе крем потечёт.

— Я хочу сейчас.

Он посмотрел на меня, помедлил, потом взял одну тарталетку, осторожно переложил на тарелку, подул на неё, как делают дети, когда боятся обжечься, и протянул мне.

— Осторожно, горячо.

Я взяла тарталетку, откусила маленький кусочек. Песочное тесто рассыпалось на языке, лимонный крем обжёг кислотой и сладостью, и в этом вкусе было что-то невероятное — не только мастерство, но и что-то ещё. Терпение. Надежда. Сто тридцать семь попыток.

— Вкусно? — спросил он, и в его голосе я услышала неуверенность.

— Лучшее, что я ела в жизни, — сказала я, и это было правдой.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого. Я смотрела на него и чувствовала, как моя броня продолжает таять. Не вся — но её края становились мягче, податливее. Я чувствовала, что если сейчас он сделает шаг навстречу, я не отступлю. Я готова.

Он сделал шаг. Осторожно, как будто боясь спугнуть, он протянул руку и убрал

прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы задержались на моей щеке, и я чувствовала их тепло, шершавость, лёгкую дрожь.

— Эмилия, — сказал он тихо, и его голос был таким же неуверенным, как в тот вечер на террасе.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри меня всё кричало: останься, позволь этому случиться, ты же видишь — он другой, он изменился, он ждал семь лет. Но другая часть меня — та, что привыкла защищаться, та, что боялась боли больше всего на свете, — забилась в панике.

— Я… — начала я, и голос дрогнул.

Он ждал. Смотрел на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце. Я хотела сказать что-то важное. Хотела сказать, что прощаю его. Что эти пирожные — лучшее, что я ела. Что я чувствую то же самое.

Но страх оказался сильнее.

— Мне нужно идти, — сказала я, отступая на шаг. — Извини.

Я видела, как его лицо меняется. Надежда сменяется растерянностью, растерянность — болью. Но он не остановил меня. Только кивнул, опустив руки.

— Я провожу, — сказал он глухо.

— Не надо. Я сама.

Я сняла фартук, повесила на крючок. Взяла сумочку. У выхода обернулась. Он стоял у острова, глядя на тарталетки, которые мы сделали вместе. Его плечи были опущены, и в этой позе было что-то такое… потерянное.

— Алексей, — сказала я.

Он поднял голову.

— Спасибо. За пирожные. Они правда лучшие.

Он ничего не ответил, только кивнул. Я вышла из кухни, прошла по коридору, через пустой зал ресторана, и только на улице, под весенним солнцем, позволила себе выдохнуть.

Что я сделала? Зачем я ушла? Он открыл мне свой мир, рассказал самое сокровенное, испёк пирожные, которые ждал сто тридцать семь попыток, — а я сбежала, как испуганная девочка.

Я шла по улице, не разбирая дороги, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Не потому, что мне было страшно. А потому, что я поняла: я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь поверить. Боюсь, что если я позволю себе почувствовать то, что чувствую, — то потеряю контроль. А без контроля я не умею жить.

Телефон пиликнул. Я достала его, ожидая увидеть сообщение от Алексея. Но это была Ленка.

«Как прошёл мастер-класс? Ты уже простила его?»

Я посмотрела на экран, потом на небо, потом на свои руки, которые всё ещё пахли лимоном. И написала:

«Он испёк для меня пирожные. Те самые. Сто тридцать седьмая попытка. Это было… невероятно».

«И?»

«И я сбежала».

«Эмилия! Ты что, дура?»

«Наверное. Я испугалась».

«Чего?»

«Всего. Того, что он говорит правду. Того, что я ему верю. Того, что если я сейчас позволю себе упасть, то не смогу встать, если он снова сделает больно».

Ленка ответила не сразу. А когда ответила, в её сообщении не было обычной резкости.

«Эмилия, послушай меня. Ты строила броню семь лет. Она тебя защищала. Но теперь, кажется, она защищает тебя от того, чего ты сама хочешь. Если ты боишься — бойся. Но не убегай. Дай себе шанс. Дай ему шанс. Ты заслуживаешь быть счастливой».

Я остановилась посреди улицы, глядя на экран. Вокруг шёл обычный городской день — люди спешили по своим делам, машины сигналили в пробках, где-то играла музыка. А я стояла и чувствовала, как внутри меня что-то сдвигается. Не тает — сдвигается. Как лед на реке, который трогается неожиданно, без предупреждения, просто потому что пришло время.