Ликвидация
Шрифт:
Дежурный лейтенант, прохаживавшийся вдоль коридора, сразу узнал в арестованном, которого вели два сержанта конвойных войск МВД, известного всей Одессе Давида Марковича Гоцмана. Правда, выглядел он весьма непривычно и даже странно - чисто выбритый, в белом кителе с подполковничьими погонами, синих форменных брюках, заправленных в начищенные сапоги. Да и шел он, взяв руки назад, как больше пристало ходить его клиентам. Но лейтенант недаром служил в органах государственной безопасности. Он знал, что ничему в этом мире удивляться не следует. Сегодня человек предатель, а завтра, глядишь, и герой. А бывает наоборот, и еще как бывает.
Проводив Гоцмана ничего не выражающим взглядом, дежурный офицер вновь принялся мерить шагами бескрайний коридор…
– Китель форменный милицейский!
– выкрикивали обыскивающие, встряхивая снятые с Гоцмана вещи.
– На кителе знак «Заслуженный работник НКВД», три нашивки за ранения и орденские колодки…
– Брюки форменные с кантом…
– Сапоги хромовые - пара…
– Пепельница. Карманная. С пеплом!
– Удостоверение сотрудника уголовного розыска…
– Спички, неполный коробок…
– Папиросы «Сальве»… не пиши.
Гоцман усмехнулся, проводив глазами исчезающую в чужом кармане пачку. Кречетовская «Герцеговина» давно закончилась, а то радость серого человечка в штатском была бы еще большей…
Параллельно его осматривал врач. Совсем не похожий на Арсенина, думал Гоцман. Разные бывают врачи. Здесь был врач звероватого вида, плотный, с седым ежиком, пустыми глазами. А ведь завтра придет домой и будет внуков на коленях качать… И будет рассказывать им, что нужно быть добрыми, справедливыми и честными. А внуки повырастают и всем расскажут, какой замечательный у них был дедушка…
– Под правым соском - два шрама. Пулевые, - диктовал врач писарю.
– Повернулись… Та-ак. Со спины - выходные отверстия. В районе поясницы - резаные шрамы… Ножевые?
– А я помню?
– пожал плечами Гоцман. Он действительно не помнил.
– Не суть важно, - равнодушно подытожил врач.
– Трусы спускаем.
Одесское областное управление МГБ помещалось в доме номер 12 по улице Бебеля. Во время оккупации его помещения занимала румынская сигуранца, до войны - еврейская школа рабочей молодежи, сокращенно Еврабмол, и обычные коммуналки. Кабинет, в который конвоиры привели Давида, в прежней жизни был комнатой, обитателям которой соседи наверняка завидовали - в ней, в отличие от других, был даже выходивший на двор балкон, огражденный красивой кованой решеткой…
Гоцман хорошо знал, как неприятно человеку, когда ему в глаза направляют яркую лампу. Мысли невольно путаются, чувствуешь себя словно зверь в клетке. И еще режет глаза, больно режет глаза… Он прищурился, силясь разглядеть за световой завесой майора Максименко. Но разглядел только его сильные руки, игравшие ручкой, смутно - портрет над его креслом.
– Ну что, поехали?
– весело осведомился следователь, раскладывая перед собой листы протокола.
– Имя, отчество, место рождения и тэ дэ…
– Гоцман Давид Маркович, 1905-й, Одесса, - со вздохом, монотонно заговорил Гоцман. На миг ему стало странно - давненько не приходилось так вот говорить о себе.
– Член ВКП(б) с 1942 года. Отец - рабочий порта, мать… Писать-то будете?
– добавил он, разглядев, что Максименко
– Успеется, - обронил тот и буднично добавил: - Кто еще состоит в заговоре?
– В каком заговоре?
– От удивления Гоцман приподнялся на табурете.
– А какой бывает заговор?
– весело поинтересовался Максименко.
– Бывает - от сглазу, от несчастной любви, - пожал плечами Гоцман.
– Бывает…
– Это в твоей прошлой жизни.
– Максименко нагнул лампу так, чтобы Гоцману стала видна его ехидно улыбающаяся физиономия.
– А теперь один будет заговор - антисоветский…
Следователь неспешно встал, обошел стол. Улыбка с его лица пропала. Гоцман машинально взглянул на одинокую цветную колодку на майорском кителе. «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Даже выслужной «За боевые заслуги» нет, значит, меньше десяти лет в строю… Негусто пока, но ничего, дело наживное. И туфли у него чудные, штатские, из светлой кожи. Видно, сапоги следователю жмут, и на время работы он переобувается…
– Материала у нас на тебя, Гоцман… И главное, одно к одному: друг- карманник, сосед - вор, посещал сходку, договаривался с ворами, покрывал их… Ну, не сука ли ты, Гоцман?… - Максименко наклонился к арестованному.
– И этого мало! Ты еще маршала-победителя с фашистами сравниваешь! Да тебя расстрелять за это мало… Да нет, чего тут расстрелять - сейчас урановые рудники есть. Ты сначала на Родину погорбатишься всласть, Гоцман, а уж потом…
Он непроизвольно запнулся - Гоцман молча, тяжело смотрел на него. На лице Максименко появилась неуверенная улыбка, быстро перешедшая в дробный хохоток. Он коротко размахнулся и от души ударил Гоцмана по лицу.
Арестованный упал с табурета на пол. Максименко несколько раз пнул его острым носком туфли. Отдуваясь, присел на корточки и примирительно похлопал по плечу:
– Ну, прости, прости. Не сдержался…
Увидев, что Гоцман поворачивает к нему лицо, майор коротким точным ударом разбил ему нос. Брезгливо вытирая костяшки пальцев, поднялся.
– Ну, что скажешь?
Гоцман медленно вытер с разбитого лица кровь, протянул руку к туфлям Максименко и, прежде чем тот успел отскочить, провел окровавленными пальцами на гладкой светлой коже пять уродливых бордовых полос.
– Шикарные у вас штиблеты, гражданин следователь…
Камера давно спала, когда его впихнули в тесное пространство, наполненное душным запахом давно немытых тел, несвежей одежды, прокисшей еды, параши, всхлипами, стонами и бормотанием спящих людей. И только несколько человек, сидевших на лучшем месте - на нарах у окна, - играли в карты, время от времени обмениваясь непонятными постороннему замечаниями.
Увидев, кого привели в камеру, один из шестерок, следивших за игрой паханов, с радостной улыбкой двинулся к Гоцману:
– Ой-ой-ой… Кого ж я вижу… Неужели шо-то сдохло в нашем лесу и доблестные органы правосудия взялись за настоящее дело? Наше почтение гражданину начальничку… И на чем же ж мы прокололись? Шо такое нам интересное крутят, хотелось бы знать? Шо-нибудь интеллигэнтное типа 58 дробь 10, шоб уж не меньше десятки?…
Гоцман молчал, глядя в наглую физиономию шестерки. Тот протянул руку к кителю, к знаку «Заслуженный работник НКВД», и тут же дико взвизгнул на всю тюрьму: стальные пальцы Давида, перехватив руку, нажали на болевую точку.