Левитан
Шрифт:
– - Исаак!
– - первым закричал Чехов, словно радуясь случаю выйти из неудачной пляски, подбежал, схватил за руки и потащил к столу.
– - Какой такой Исаак?
– - громко и важно, но с приветливой усмешкой спросил Бобров, чувствуя себя хозяином пирушки.
– - Довольно Исааков! Я их пять штук написал за год!
Все засмеялись, и стали тянуть Левитана каждый к себе. Чехов, пошатываясь, принес стул и усадил товарища.
– - Эй, половой!
– - приказал Бобров.
– - Подай сковородку с мясом! Сначала кормить, потом поить!
Компания начала снова петь. Сергей Коровин дирижировал бутылкой, извозчик и Чехов почему-то неудобно поместились на одном стуле,
Он любил русские народные песни. Даже нестройный хор, в котором певцы пели кто в лес, . кто по дрова, взволновал его. Юноша пригорюнился. В красивых глазах блеснули слезы. Левитан попытался сдержаться и не совладал с собой. Вдруг он положил руки на стол, уткнулся в них лицом и всхлипнул. Заметил это один Бобров.. Он перетащил к нему стул, близко подсел и обнял юношу за плечи.
– - Плачь, Исаак, плачь, -- заплетаясь, пробормотал богомаз, -- я тебя понимаю. Я тоже навзрыд плачу. Кто рано разобрался в жизни, тот потом не ошибется. Мальчик, ты слышишь Ивана Боброва? Иван Бобров золотую медаль получил в Школе живописи и ваяния. Ивану Боброву писать бы Ивана Грозного, Петра Великого! Иван Бобров с головы до ног и-сто-ри-чес-кий жи-во-пи-сец!.. А кто он сейчас? Маляр! Поповский прихвостень! И-ко-но-де-ла-тель, сатана всех побери! Я тля, я ремесленник, я ничтожество!
Иван Бобров долго и путанно проклинал свою незадачливую судьбу, заставил Левитана выпить с ним водки, бросил на стол панцирь очищенного рака и с размаху ударил по нему кулаком. Юноша не успел схватить богомаза. Алая кровь брызнула из руки. В мякоти ладони торчали безобразные мелкие куски раздавленной скорлупы.
Бывший исторический живописец долго, безудержно плакал. Подружившаяся пара через полчаса рассорилась.
– - На! Бери деньги!
– - кричал Бобров.
– - Как ты смеешь оскорблять старого художника?
– - Я вам уже сказал, -- с трудом выговорил Левитан, отодвигаясь вместе со стулом от богомаза.
– - Я не беру подачек... Я сам на себя заработаю... Я у вас не просил...
– - Молчать, щенок!
– - гаркнул во весь голос Бобров и в ярости столкнул локтем графин и тарелку, которые разлетелись вдребезги.
– - Я не тебе, я на искусство даю! Во-он из-за стола, если ты мне не товарищ!
И оба они вскочили, с громом двигая стульями. Бобров скомкал в кулаке несколько бумажных рублей, сунул их на блюдо с селедкой и, высоко поднимая бутылку, залил пивом.
– - Пильзенский соус!
– - протянул он, презрительно кривя губами.
– -Никому не нужны, тут им место!
Убегавшего Левитана схватил сзади Чехов и не пускал, уговаривая не сердиться и взять деньги.
– - Он, брат Исаак, настоящий мастер своего дела... Обижаешь зря Ивана Ивановича. Мы тебя ему хвалили, а ты фокусничаешь.
Левитан вырвался. Он долго бродил по мокрым улицам. Ливень кончился. Но дождь еще не прошел. Мелкий, упорный, холодный, он сыпался, покрывая платье какой-то серой сплошной сеткой. Левитан промок, озяб, но лицо у него горело и от спиртных напитков и от стыда. Юноша хотел во всем обвинить одного себя, старался думать хорошо о Боброве и почему-то не мог. Все доводы рассудка были бессильны победить внутреннее чупство непонятной обиды и униженной гордости.
Дня через два Чехов пригласил Левитана к себе на Грачевку. Квартира Чеховых помещалась в полусыром подвале. Меньше всего можно было удивить Левитана бедностью. Левитан сразу почувствовал
себя просто и свободно. Мать Чехова, Евгения Яковлевна, напоила художников чаем. На столе были даже баранки. Николай Павлович, видя, что гость маленькими глоточками отпивает из стакана чай и не берет баранок, улыбаясь, положил ему две штуки на блюдечко. Левитан покраснел, и товарищи засмеялись.– - Вот что, Исаак, -- сказал Чехов, -- живешь ты скверно. Все товарищи об этом знают. Пока кое у кого с лета деньги еще есть, складчину в твою пользу устроили. Мне поручили тебе передать.
– - А если не возьму?
– - тихо спросил юноша после долгого молчания и борьбы с собой.
– - Это будет совсем непонятно, Исаак, -- с укором произнес Чехов.
С тех пор, несмотря на все старания Левитана скрывать свое безвыходное положение, товарищи непременно узнавали о нем и являлись с маленькой своей помощью. Без согласия юноши добывали и от школы небольшие пособия в пользу бедствующего художника.
Однажды к подъезду на Мясницкой на паре серых в яблоках подъехал московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков. Гость был редкий, и ученики бросились к окнам. Приезд высшего начальства чаще всего приносил одни неприятности, и профессора отнеслись к любопытству учащихся недоброжелательно.
– - Продолжайте работу!
– - резко сказал Перов и пошел навстречу Долгорукову.
Генерал-губернатор пробыл долго, обошел все мастерские. Он был в хорошем настроении, шутил, смеялся, рассыпал похвалы направо и налево, видел всюду таланты -- сановнику нравились даже те работы, которых стыдились сами авторы.
В мастерскую Саврасова, минуты за три до появления знатной особы, быстро вошел профессор Прянишников, подозрительно оглядел Алексея Кондратьевича и о чем-то пошептался с ним. Саврасов был навеселе, с туманными глазами, с багровыми, пятнами на лбу.
– - Я его знаю, -- громко сказал пейзажист я небрежно махнул своей большой и красной рукой.
– - Мы занимаемся... и все в порядке...
Левитан встал и вытянулся, когда к его мольберту приблизился Долгоруков.
– - Весенний мотив, -- объяснил Саврасов содержание левитановского этюда.
– - Последний снег в лощинах. Реки прошли.. Птицы летят с юга... Лесок... Место тяги вальдшнепов...
Алексей Кондратьевич говорил каким-то не своим голосом, отвертываясь в сторону, словно боялся дохнуть на генерал-губернатора.
– - Ах, как это хорошо!
– - воскликнул с удивлением Долгоруков.
– - Очень, очень поэтично! Вы уже научили мальчика, господин Саврасов, чувствовать природу. Честь вам и слава...
– - Покорно благодарю, -- перебил Алексей Кондратьевич.
Василий Григорьевич Перов осторожно потянул Саврасова сзади за куртку, запрещая ему много разговаривать.
– - Ученик верно передает свои впечатления от природы, -- сказал князь.
– - Я просто не ожидал таких успехов. Это похвально и для школы и для профессоров.
Левитан неожиданно стал стипендиатом московского генерал-губернатора. Стипендия была маленькая, не обеспечивала самого скромного существования, но все же явилась некоторым подспорьем.
Нужда ослабевала, но она еще долго препятствовала творчеству Левитана.
В МАСТЕРСКОЙ САВРАСОВА
К нему не опаздывали. Этот большой, стремительный и косматый человек, как только зима поворачивала на лето, начинал волноваться, В мастерскую мимоходом заглядывало скупое январское солнце. Алексей Кондратьевич непременно подходил к окну, улыбаясь приветливо и радостно, и ученики знали, о чем думал учитель. Он считал предвесенние дни. Наконец наставало утро, когда Саврасов объявлял: