Лето. Деревня. Любовь
Шрифт:
— Твою ж мать, Маша!!! — Юра мгновенно рванул к ней и вытащил из грязи. Резиновый сапог остался в озере. Маша закусила губу и сильно побледнела.
— Юра, я, кажется, ногу распорола… Там было что-то острое…
Рана оказалась неглубокой, но очень болезненной. Юрий снял с дрожащей женщины порванный носок и осторожно обтер испачканную кровью ступню.
— Мама!!! — у Луки задрожали губы.
— Тихо! Отставить истерику! — шикнул на него Юрий. — Машенька, маленькая, потерпи немного, ничего страшного. У тебя в машине аптечка есть?
Она кивнула головой.
— Сейчас доберемся до машины, и обработаем тебе ножку. Подожди минутку, — он посадил ее на траву, а сам быстро пристегнул
Тот без лишних слов взялся за ручки.
— Юра, я не могу на ногу наступать, мне больно… — тихонько простонала Маша.
Он наклонился и одним резким движением подхватил раненую на руки. Она вскрикнула от неожиданности.
— Не надо никуда наступать, тут недалеко, я тебя донесу. Лука, я буду дорогу показывать, кати коляску следом. Будешь отставать, кричи — я тебя подожду, — командовал он коротко и уверенно.
Маша испуганно обхватила Юру за шею руками.
— Я тяжелая, — в панике забормотала она.
— Шутишь? Маленькая и легкая как Дюймовочка. Хочешь, подброшу тебя и поймаю? Хочешь?
И, действительно, несколько раз слегка подбросил на ходу, перехватывая поудобней. Маша испуганно взвизгнула и вцепилась ему в плечи.
— Не надо, пожалуйста! Юрочка! Ай, не надо!
Он довольно засмеялся. Шепнул ей на ухо:
— Будешь от меня и дальше бегать — буду поднимать тебя, как неразумную девчонку, на руки и подбрасывать, пока не вытрясу из твоей головы всякие глупости. Быстро назови меня еще раз Юрочкой, а то сейчас в муравейник тебя кину.
Она засмущалась, заулыбалась, уткнулась носом ему в грудь и глухо зашептала:
— Юрочка. Юрочка. Юрочка.
Он оглянулся — Лука, пытаясь не отстать, бодро и ловко катил коляску с Ваней в нескольких метрах позади него.
— Маш, а я только что вспомнил еще один стих про лес. Хочешь, расскажу? Эй, ты там уснула, что ли? — Юрий опять легко встряхнул ее.
Маша отлепилась от его камуфляжной куртки и глянула блестящими от слез глазами снизу вверх.
— Маленькая, сильно больно? — встревожился он.
— Нет, — она покачала головой. — Сильно хорошо…
И он, не удержавшись, расплылся в счастливой идиотской улыбке.
— Так как насчет стиха? Хочешь послушать? Вот прям совсем в тему.
— Хочу…
— Буду сильно разочарован, если не узнаешь автора, — и зашептал ей на ухо:
— Здесь лапы у елей дрожат на весу,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живешь в заколдованном диком лесу,
Откуда уйти невозможно.
Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,
Пусть дождем опадают сирени –
Все равно я отсюда тебя заберу
Во дворец, где играют свирели.
Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света.
И думаешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот.
Пусть на листьях не будет росы поутру,
Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, –
Все равно я отсюда тебя заберу
В светлый терем с балконом на море.
В какой день недели, в котором часу
Ты выйдешь ко мне осторожно?
Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?
Украду, если кража тебе по душе, –
Зря ли я столько сил разбазарил?
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял!*
* Стихи Владимира Семеновича Высоцкого.
Глава 18. Тайны Мадридского двора
Ваня заболел внезапно. Утром Маша заметила, что мальчик подкашливает и капризничает. Померяла температуру — небольшое повышение, 37 и 3. Наварила ему свежего компота из смородины, напоила и вынесла в сад, лежать в тенечке в гамаке и читать
детские книжки. Иван быстро утомился и уснул — видно было, что он плохо себя чувствует. Маша осталась рядом с ним, обняла его и прижала к себе. Открыла было свой любимый поэтический сборник, но тут же его отложила. В последнюю неделю все в ее жизни пошло наперекосяк. Стихи больше не помогали ей, не увлекали ее, не вносили ясность и гармонию в ее ум и душу.Маша Малинкина не была наивной девочкой. Она жила на свете тридцать семь лет, и поэтому прекрасно понимала, что за несчастье приключилось с ней в мордовской глуши. Она влюбилась. Неожиданно, скоропостижно и очень сильно. Это было странно, Маша никогда не считала себя влюбчивой. Все эти годы жила себе уютно и спокойно, совершенно не тяготясь своим одиночеством. Хотя уже любила однажды, много лет назад. Но закончилось все тогда просто ужасно. И она больше не хотела повторения.
Сейчас Маша была матерью и несла ответственность перед своими детьми. Она должна заботиться о Луке, Зине и Ване. Она взяла на себя обязательства, став им мамой. Должна в первую очередь думать об их безопасности, душевном комфорте, о воспитании и развитии. А вместо этого ей грезилось о другом. Маша не знала, что ей делать, как избавиться от наваждения, которое имело вполне конкретные имя и фамилию — Юрий Макаров.
Женщина не обольщалась на свой счет. Встреться они в городе, Москве или Питере, неважно, Юрий никогда не стал бы поддерживать с ней общение. Город не дает времени на глубокое погружение в знакомство. Он быстро сводит и быстро разводит людей, позволяя им оценить лишь то, что лежит на поверхности. А что у Маши на поверхности? Странное увлечение поэзией, внешняя нестандартность и старомодность, а еще паническая боязнь мужских прикосновений. Кто из мужчин мог бы заинтересоваться этим блестящим набором ее качеств? Уж явно не майор полиции Макаров Юрий Владимирович. Люська крайне редко в разговорах упоминала своего брата. Но из того, что слышала Маша, у нее сложилось впечатление о нем как о закрытом и сложном человеке. Если бы они встретились в городе, он бы удивился ее чудаковатости, она бы мысленно повздыхала по поводу его красоты и мужественности, а вслух поругалась бы с ним из-за его хамства. А потом они бы разошлись и через какое-то время забыли друг о друге.
В городе ей бы и в голову не пришло, что на самом деле он очень добрый и мягкий человек. Все эти черты его характера надежно были укрыты за внешней резкостью и брутальностью. Она бы не узнала, что у него потрясающее чувство юмора, заразительный мальчишеский смех, что он может быть заботливым по отношению к ее детям и нежным по отношению к ней самой. Насмешливое «Марьванна» как-то незаметно сменилось серьезным «Маша». А уж когда он в первый раз обратился к ней: «Машенька», она растаяла и разве что лужицей не растеклась у его ног. Сто лет она ни для кого не была «Машенькой». Пожалуй, с тех пор, как умер ее папа. А так иногда хотелось ответить лаской на ласку, побыть просто счастливой, без оглядки на жизненные обстоятельства. Ведь она обычная женщина, почему же ей нельзя урвать для себя хоть немножко женского счастья? Всем можно, а ей нельзя? Почему, почему…
Маша тихонько раскачивалась в гамаке и все думала, думала о Юре и о своей влюбленности. И сама не заметила, как задремала. Снилось ей что-то очень приятное: солнечные лучи, щекочущие ее лицо, душистые цветы сирени и свежий весенний ветерок. Какие-то мимолетные обрывки давно забытого счастья, которые приходили к ней только во сне…
— Машенька, — тихо шепнул ей на ухо знакомый голос, и легкое, почти невесомое дыхание скользнуло по ее щеке.
Она глубоко вздохнула и затрепетала, не открывая глаз.