Лето страха
Шрифт:
— Да, ты и в самом деле презираешь наше счастье. А может, всего лишь потому, что сам никогда не был счастлив? Ты вообще-то ревнивый человек?
— Человек задуман как одинокое существо. Не зря же священники дают обет безбрачия. Женитьба — всего лишь необходимое отклонение от нормы — для продолжения рода.
— У тебя когда-либо была женщина?
Глаза Инга окаменели, а рука стиснула рукоятку пистолета.
— Следующее предложение, — сказал он. — «Глаз также заявил, что всем представителям национальных меньшинств предлагается покинуть этот округ. Причем сделать это надо как можно скорее. Ни один человек, выставивший
Я напечатал этот абзац. Жуткий звон в ушах по-прежнему не ослабевал. Мне было довольно затруднительно попадать пальцами по нужным клавишам машинки.
Инг стоял позади меня. Я видел его отражение в зеркале, висевшем на противоположной стене. Он читал написанное с небольшого расстояния от меня, заглядывая поверх моей головы. Когда он чуть подался вперед, я увидел дубинку, свисавшую с его левого плеча, — она оказалась именно там, где, по предсказанию Чета, должна была быть. Глаз даже не очистил ее от засохшей крови, почерневшей со временем, от налипших волос. Запах, исходивший от нее, смешивающийся с запахом самого Полуночного Глаза, был просто одуряющим.
— Дальше, Рассел: «По словам Глаза, меня он убил потому, что я повел себя с ним бесчестно. Глаз вообще ценит честность превыше всех остальных человеческих качеств. Меня заставили поверить: настоящее имя Глаза — Вильям Инг. На самом деле это вовсе не так. Но из-за этой моей лжи меня постигла та же участь, что и тех, после устранения которых воздух в нашем округе стал чище».
Я не напечатал ни одного слова из сказанного.
— Ты собираешься подписать это? — спросил я.
— Моя подпись будет стоять на всем, находящемся в этом доме.
«Впрочем, — подумал я, — это не имеет уже никакого значения».
Но я упрямо продолжал тянуть время и судорожно искать способ — каким бы отчаянным он ни казался — удержать его от выстрела мне в спину.
— Подпись придала бы всему этому... оттенок большего драматизма, — сказал я.
— Может, расписаться твоей кровью?
— Отлично, — сказал я. — Но ты должен бы сказать хоть что-то о том, как люди могут обезопасить себя.
— Они могут уехать.
— Ну а время какое-то ты дашь им на это? Своего рода отсрочку, чтобы они успели подготовиться к переезду?
Глаз погрузился в размышления. Его отражение было четко. Вот он поднял руку с пистолетом, чтобы почесать щеку, и сделал еще шаг к моему стулу.
— Дай им хотя бы месяц на сборы, — продолжал я.
— Нет! Слишком долго!
— Ну, две недели.
— Заткнись! Заткнись, пока я думаю.
Неожиданно в тишину, окружавшую раздумья Инга, вторгся донесшийся с верхнего этажа пронзительный скрип, к которому тут же присоединился стон мотора. Лифт!
Инг поднял к потолку изумленный взгляд. А я в эту секунду вцепился обеими руками в корпус машинки и что было силы швырнул тяжелый механизм через себя прямо в грудь Полуночного Глаза.
Еще через секунду я был на нем. Подхватил его снизу, протащил немного через кухню и яростно, с лютой злобой шмякнул о холодильник. Я услышал звук ударившегося о пол пистолета.
Уже в следующий миг я вцепился ему в горло.
Но то, чего я боялся — что подсказывал мне опыт работы в управлении шерифа, — случилось. И в самом деле сила
разъяренного, обезумевшего маньяка может быть поистине потрясающей. Обеими руками Инг перехватил мои руки и одним рывком оторвал их от своего горла. Через секунду уже я, распростертый, застыл под ним и беспомощно уставился в его темные глаза.Чистая случайность позволила мне удержать инициативу. Я резко двинул коленом и ощутил, как оно буквально впаялось в его мягкий пах.
Он пронзительно вскрикнул и — мгновенно обмяк, в результате чего мне удалось высвободить одну руку, нанести ему рубящий удар справа, и удар этот пришелся как раз в то место, в какое я и метил, — в его висок.
Он вздрогнул, и я почувствовал, как стало опадать его тело.
Преодолевая оставшуюся после удара инерцию собственного тела, я отвесил ему левый хук, нацеленный в челюсть.
То, что случилось в следующий миг, казалось, заняло самое большее одну секунду: его правая рука поднялась и перехватила в полете мой кулак. От нового прилива ярости его тело напряглось, левая рука вцепилась в мою шею и, подобно лопастям комбайна, собирающего сжатые колосья пшеницы, плотно прижала к вонючей груди.
Я оттолкнулся от пола и со сдавленным стоном бросил нас обоих на ножку стола. Мы врезались в нее, покатились по полу и оказались на ковре. Теперь уже обе мощные его руки замкнулись на моей шее, почти перекрыв доступ воздуха в легкие. Я вцепился пальцами в его волосы, рванул их на себя, но ощутил в руках лишь парик. Тогда я — с великим напряжением — дотянулся до его глаз и надавил на них большими пальцами обеих рук изо всех своих угасающих сил, какие смог наскрести.
Прямо у меня над ухом посвистывало его разгоряченное, какое-то свинячье дыхание, на фоне которого вдруг отчетливо послышался постанывающий щелчок лифта, наконец-то опустившегося на платформу первого этажа.
Мои пальцы вонзились в его глаза!
Он взвыл от боли, и в тот миг, как он инстинктивно потянулся руками к лицу, я освободился от его хватки, мгновенно сместил свои руки о его глаз на горло и с такой силой сдавил его пальцами, с какой впился бы в последнюю ветвь дерева, удерживающую меня над пропастью.
Я перевернул его, сдавил еще сильнее и постарался использовать в качестве нагрузки даже массу своего тела, явно недостаточную.
Но как только в мои легкие ворвался воздух и к голове понеслись потоки свежей крови, я увидел — рука его потянулась и легла на пистолет. Я крикнул и призвал все свои последние силы, чтобы вышибить жизнь из него прежде, чем он сумеет направить дуло пистолета на меня. Увы, их оказалось явно недостаточно. Его рука вцепилась в рукоятку пистолета, а палец скользнул под рамку спускового крючка.
И в ту секунду, как я должен был отпустить его горло, чтобы попытаться защититься от пистолета, правым краем глаза я увидел зависшую над нами человеческую фигуру, и — палка Изабеллы яростно вонзилась в запястье Глаза, жестоко придавив к ковру и руку, и зажатое в ней оружие.
Лишь на мгновение я смог поднять на нее взгляд. Но никогда в жизни мне не забыть того, что я увидел. Изабелла, в своем марлевом тюрбане на голове, в своей голубой пижаме, со своими недействующими ногами, навалилась на палку всем своим весом — изо всех сил пыталась она не упасть и удержать в равновесии верхнюю часть корпуса. Она раскачивалась, как тополь на сильном ветру.