Чтение онлайн

Я не шелохнулась. Я целовала его снова и снова, и скоро он начал мне отвечать. Я чувствовала, как наполняется теплом его плоть, но вдруг его губы напряглись в жесткую линию, руки его, лежавшие на моих плечах и коленях, сжались. Он встал, держа меня на руках, и направился к лестнице. Я подумала, что он собирается отнести меня к себе в комнату и любить меня там, я была смущена и напугана, но в то же время страстно желала этого. Но он отправился прямо в мою комнату и там около моей узкой кровати заколебался. Он прижал меня к груди и держал так долго-долго, а дождь все стекал и стучал по оконному стеклу. Казалось, Пол забыл, кто я, а его щетинистая щека терлась о мою: он теперь ласкал меня щекой, а не руками. И опять, как всегда, я заговорила и испортила все.

— Пол. —

Мой робкий голос вывел его из каких-то глубоких грез, которые, если бы я промолчала, привели бы меня к тому вечно подавляемому экстазу, о котором так мечтало мое тело. — Когда мы были заперты наверху, бабушка всегда называла нас дьявольским отродьем. Она говорила, что мы семена зла, посаженные в дурную почву, и ничего хорошего из нас не выйдет. Поэтому мы никогда не знали, кто мы, имеем ли мы право жить. Неужели то, что наша мать вышла замуж за своего дядю, который был всего на три года старше нее, так ужасно? Ни одна чувствующая женщина не могла бы устоять против него. Я бы не устояла. Он был, как ты. Дедушка с бабушкой считали, что наши родители совершили страшный грех, поэтому они презирали нас, даже близнецов, которые были такими крохотными и милыми. Они называли нас нечистыми. Неужели они были правы? Правы, пытаясь уничтожить нас?

Я сказала именно то, что вернуло его к реальности. Он быстро отпустил меня и отвернулся, так что я не могла видеть его глаз. Я терпеть не могла, когда люди прятали от меня глаза, чтобы я не увидела правды.

— Я думаю, что твои родители очень любили друг друга и были молоды, — сказал он странным, напряженным голосом, — так любили, что не задумывались о будущем и о последствиях.

— О! — закричала я в ярости. — Ты думаешь, дедушка с бабушкой были правы, и мы — порождение зла!

Он резко обернулся ко мне, его мягкие, чувственные губы были приоткрыты, он был взбешен.

— Не переиначивай моих слов в угоду своей жажде мести. Никакая причина не оправдывает убийства, если это не самозащита. Ты не порождение зла. Твои дед с бабкой были фанатиками, им следовало научиться принимать все как есть и пытаться сделать все возможное. А им было чем гордиться — четырьмя внуками, которых подарили им твои родители. И если твои родители вступили в игру, родив четверых детей, то я считаю, они ее выиграли. Господь был на твоей стороне и дал тебе слишком много красоты и умения ее ценить и, возможно, чересчур много талантов. И вот мы видим юную девушку, которую обуревают взрослые чувства — совсем ей не по возрасту и не по силам.

— Пол?..

— Не смотри на меня так, Кэтрин.

— Я не знаю, как я смотрю.

— Немедленно спать, Кэтрин Шеффилд!

— Как ты назвал меня? — спросила я, когда он уже направлялся к выходу. Он улыбнулся.

— Это была не оговорка по Фрейду, не думай. Доллангенджер — слишком длинное имя. Шеффилд подходит гораздо лучше. Мы можем официально оформить перемену фамилии.

— Ой. — Меня мутило от разочарования.

— Послушай, Кэтрин, — сказал он стоя в дверном проеме. Он был такой огромный, что загораживал свет из коридора.

— Ты играешь в опасную игру. Ты пытаешься соблазнить меня, а устоять против тебя трудно. Но в моей жизни ты, как дочь и ничего больше.

— В тот день, когда ты хоронил Джулию и Скотта шел дождь?

— Какая разница? Когда ты хоронишь того, кого любишь, всегда идет дождь. — И он ушел, быстро прошел по коридору до своей комнаты и захлопнул за собой дверь.

Итак, я пыталась дважды и оба раза была отвергнута. Теперь я могла вольно идти беззаботным, безоглядным путем дальше, и танцевать, танцевать, пока не достигну вершины. И это уж докажет маме, которая умеет только вышивать и вязать, кто умнее и талантливее. Она увидит, кто получает наследство, не продавая себя и не опускаясь до убийства, чтобы его получить.

Обо мне узнает весь мир! Они будут сравнивать меня с Анной Павловой и говорить, что я лучше. Она придет на прием, устроенный в мою честь, и с ней будет ее муж. Она будет выглядеть старой, увядшей, уставшей, а я буду молода и свежа, и ее драгоценный Барт подойдет

ко мне, посмотрит на меня с восхищением и поцелует руку. «Вы — прекраснейшая из женщин, которых я когда-либо встречал, — скажет он, — и талантливейшая». И по одним глазам я пойму, что он любит меня, любит в десять раз сильнее, чем любил ее. И когда он будет моим, а она останется одна, я скажу ему, кто я, и он сначала не поверит. А потом поверит. И возненавидит ее! Он лишит ее всех ее денег. На что они пойдут? Тут я задумалась. Куда пойдут деньги, если их забрать от мамы? Обратно к бабушке? Они не достанутся нам — Крис, Кэрри или мне, потому что как Фоксворты мы просто не существуем. Тогда я сама себе улыбнулась, вспомнив о четырех свидетельствах о рождении, которые я нашла зашитыми под обивку одного из старых чемоданов. Я рассмеялась. Ой, мама, какие же ты глупости иногда делаешь! Только представьте себе, спрятала свидетельства о рождении! С ними я могу доказать, что Кори существовал, а иначе бы это было просто ее слово против моего, если только полиция не отправится в Гладстон и не найдет врача, который принимал роды. А еще была наша старая няня, миссис Симпсон и Джим Джонстон. Надеюсь, никто из них не переехал, и они все еще помнят четыре дрезденские куколки.

Я знала, что была злой, как моя бабушка говорила с самого начала, рожденная для дурного. Я была наказана еще до того, как сделала что-то плохое, и почему бы преступлению не быть под стать наказанию? Нет никаких оснований, чтобы меня преследовали призраки, и вся жизнь моя была порушена только за то, что в давнее горькое время я искала утешения в объятиях брата. Если было злом дать ему то, что отвергали его слова, но о чем молили его глаза, то пусть я буду злой!

Засыпая, я стала представлять себе, как все будет. Он не отвернется, не отвергнет меня, я сделаю это невозможным. Он не захочет причинять мне боль. Он примет меня, объяснит себе, что должен был так поступить, и не будет чувствовать на себе вины.

Вся вина будет на мне. А Крис возненавидит меня и вынужден будет найти кого-то еще.

В апреле 1961-го мне исполнилось шестнадцать. И вот я была в самом цвете юности, когда все мужчины, молодые и старые, в основном те, кому за сорок, оглядывались на меня на улице. Когда я стояла на углу и ждала автобус, машины замедляли свой ход, потому что водители не могли отвести от меня глаз.

И если они были в восторге, то я и того больше. Я крутилась перед многочисленными зеркалами в доме Пола, видела в них, иногда с удивлением, очаровательную, даже захватывающе красивую девушку и с упоением открытия понимала — это я! Я была потрясающа и знала это. Джулиан часто прилетал, чтобы пожирать меня горя-щим от желания взглядом, говоря мне, что он знает, чего хочет, пусть я и не знаю. Криса я видела только в выходные и знала, что он все еще меня хочет, все еще любит больше, чем сможет полюбить кого-нибудь еще.

Крис и Кэрри приехали домой в выходные, когда у меня был день рождения, и мы смеялись, обнимались и болтали так быстро, как будто у нас никогда не хватало времени наговориться всласть, особенно мы с Крисом. Я хотела сказать Крису, что мама скоро будет жить в Грингленне, но боялась, что он попытается помешать моему плану, поэтому так и не упомянула об этом. Потом Кэрри оставила нас и сидела, смотря на нашего благодетеля огромными грустными глазами. Этот большой, красивый человек велел мне одеться в самое лучшее.

— Почему бы тебе не надеть то платье, которое ты бережешь для особых случаев? В твой день рождения я приглашаю вас всех отведать изысканнейшие блюда в моем любимом ресторане — «Доме на плантациях».

Я тотчас помчалась наверх и бросилась переодеваться. Я хотела получить от дня рождения все. Мое лицо еще не нуждалось в косметике, но я все же сделала полный макияж, даже иссиня-черной тушью накрасила ресницы и потом загнула края щипчиками. Ногти мои сверкали, как жемчуга, и я одела ярко-розовое платье. О, я чувствовала себя такой хорошенькой, вертясь перед псише, купленном в угоду моему тщеславию.