Чтение онлайн

— Он, кажется, и без меня неплохо грешит, — пробормотал я, вспоминая ладонь на лбу и вспышку белого света.

— Он сказал, твой мозг кипел, — Вероника приподняла бровь. — Его слова, не мои. «Разумовский активировал Сонар на пустых резервах, его кора горела, как сухая трава. Пришлось принудительно охлаждать и перезапускать нейронные цепи». Прямая цитата. Я запомнила, потому что собиралась выгравировать её на табличке и повесить тебе над кроватью. Чтобы ты каждое утро просыпался и читал.

— Оригинальный подарок, — я откинул одеяло и спустил ноги на пол. — Особенно учитывая, что он сам не был против, чтобы я запускал Сонар.

Хорошо,

что она не расспрашивает меня про мой дар. Но чувствую, этот разговор меня еще ждет.

Холодный кафель, знакомое ощущение. Но на этот раз ноги были твёрдыми, послушными, совершенно нормальными.

Я встал. Потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки. Приятно, с облегчением, как у человека, который долго сидел в неудобной позе и наконец расправил спину. Тело работало. Энергия бурлила в нём, просилась куда-то — в руки, в ноги, в голову. Мышцы требовали движения, лёгкие — воздуха, кровь — скорости.

Физически я был здоров. Абсолютно. Как бык, которого три дня кормили и не трогали.

А внутри — дыра. Она никуда не делась.

Пока я спал, она не затянулась, не уменьшилась и не стала менее заметной. Наоборот, отдохнувший мозг воспринимал пустоту на месте Фырка ещё острее. Как заживший порез, который перестал болеть, но при каждом движении напоминает о себе натяжением кожи.

Фантомная боль. Известный термин — ампутированная конечность болит, хотя её давно нет. Вот и у меня: на правом плече ничего нет, а ощущение присутствия не отпускает.

Я подавил это чувство. Задвинул его куда-то на периферию сознания. Не потому что оно было неважным, а потому что сейчас мне нужна была голова, а не сердце.

— Как отец? — спросил я, повернувшись к Веронике.

И увидел, как её лицо изменилось. Напряжение ушло, губы расслабились, в глазах мелькнуло что-то тёплое, мягкое. То самое выражение, которое у неё появлялось, когда она говорила о семье. О настоящей семье, а не о том кошмаре, через который они прошли.

— Выписали вчера, — она улыбнулась, и улыбка эта была совсем другой, не той острой, прокурорской, а настоящей, живой. — Серебряный осмотрел его лично, сказал — в норме. Ментальный след Архивариуса полностью вычищен, мозг восстанавливается, только память дырявая. Последние полгода помнит кусками. Какие-то события — ясно, какие-то — как сквозь туман, какие-то — вообще провалы. Но личность цела. Это он, папа. Настоящий. Ворчит, жалуется на больничную еду, требует газету и телевизор. Всё как раньше.

— Где он сейчас?

— Живёт у меня, в моей квартире, — Вероника поправила прядь волос, заправив её за ухо. Привычный жест, который она делала, когда смущалась или чувствовала себя неуверенно. — Она же всё равно пустует, пока я… ну, пока я здесь. Тут и ему удобно — в центре, рядом с поликлиникой на случай чего. Соседка присматривает.

Я подошёл к окну. За стеклом расстилался Муром — крыши, деревья, колокольня монастыря на горизонте, блеск Оки вдалеке. Зимнее солнце, низкое и белое, заливало город светом, от которого хотелось жмуриться. Красиво. Мирно. Обманчиво спокойно — как и всё в этом городе.

— Это хорошо, — сказал я, не оборачиваясь. — Но квартира — это временно. Нам нужен дом. Большой. Чтобы жить всем вместе.

Тишина за спиной. Я чувствовал её вопросительный, настороженный взгляд.

— Сергей Петрович после всего, что с ним случилось… — я повернулся к ней лицом. — Он не должен быть один. Ни одной минуты. Не потому, что я боюсь рецидива — Серебряный дал гарантию, ментальный след уничтожен.

Но полгода в теле марионетки, с чужой волей в голове, с памятью, которая отнята и возвращена кусками, — после такого человеку нужна семья рядом. Каждый день. Я хочу, чтобы он был под присмотром. Чтобы вы все были под защитой. Чтобы я приходил с работы и знал, что все мои на месте, за надёжными стенами.

Я чуть не потерял их. Всех — Веронику, Орлова, команду… Фырка уже потерял, пусть, может быть, не навсегда, я надеюсь, но прямо сейчас его нет рядом, и эта пустота жрёт меня изнутри. Больше я такой ошибки не допущу. Мне нужна крепость. Своя, настоящая, с толстыми стенами и людьми внутри, которых я смогу защитить.

Вероника смотрела на меня с выражением, которое я затруднялся классифицировать. Удивление — это точно. Растерянность — пожалуй. И ещё что-то, что-то похожее на тихий восторг, который она старательно прятала за практичностью.

— Дом? — переспросила она. — Илья, ты серьёзно? Я смотрела цены, как ты просил. Там всё дорого. Даже старый фонд, даже на окраине. А если с участком, у реки, то… — она покачала головой. — Мы не потянем. У нас зарплата лекарей.

Я повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. Тем взглядом, который, по словам Семёна, «означает, что Илья уже всё решил, и спорить бесполезно, можно только подчиниться и надеяться, что он знает, что делает».

— Потянем, — сказал я. — У меня есть премия от Императора. После того, как я откупил Семена, там еще много осталось. В общем, она лежит для нас. День пришёл. Не чёрный, но подходящий. Плевать на деньги, Вероника. Деньги — расходный материал. Их можно заработать снова. А семью — нет.

— Но…

— Тебе что-то понравилось? — перебил я. — Ты же говоришь, смотрела. Наверняка уже всё нашла, сравнила, прикинула планировку и мысленно расставила мебель. Я тебя знаю.

Вероника покраснела. Слегка, на скулах — тот самый лёгкий румянец, который появлялся у неё, когда я попадал в точку. Она открыла рот, закрыла его, снова открыла и рассмеялась. Негромко, смущённо, прикрыв ладонью губы.

— Ну… был один вариант, — признала она. — У реки. Кирпичный, два этажа, сад запущенный, но там потенциал. Старый, ему лет пятьдесят, но крепкий — фундамент монолит, стены толстые. Крыша, правда, требует ремонта, и полы бы перестелить, но в целом…

— Едем смотреть, — сказал я. — Договаривайся на сегодня.

— Сегодня?! — она вытаращила глаза. — Илья, ты только что проспал три дня! Ты…

— Я здоров. Абсолютно. Сам себя просканирую, если не веришь. Давай, звони. Чем раньше посмотрим, тем лучше.

Вероника смотрела на меня секунды три с тем особенным выражением женщины, которая одновременно хочет обнять мужчину и треснуть его чем-нибудь тяжёлым. Потом покачала головой, вздохнула с видом человека, смирившегося с законами гравитации, и достала из кармана халата телефон.

Пока она набирала номер, я вышел из палаты со словами: «Пойду проверю своих!»

В ординаторскую я вошёл без стука — привычка, которую Семён считал начальственным хамством, Тарасов — признаком решительности, а Коровин — нормой жизни, потому что в его годы на стук уже не осталось ни сил, ни желания.

Вся команда была в сборе.

Семён стоял у доски, на которой ещё неделю назад висел график дежурств, а теперь красовалась какая-то схема с цветными стрелками и подписями.

Видимо, он увлёкся систематизацией и расчертил план работы на ближайший месяц. Инициативный мальчик. Растёт.