Легионер. Книга первая
Шрифт:
Только не испугать? Сейчас, качаясь под порывами ледяного ветра с Невы, он отрешенно признавался сам себе: не испугать, а не спугнуть преждевременно!
Инстинкт гнал его к несчастной старухе, вся вина которой была в ее не ко времени возвращении. Еще мгновение – и она станет свидетелем. Этого никак нельзя было допустить! Любой ценой!
Его внутреннее «я» протестовало, бунтовало против мысли о единственном способе заставить ненужного свидетеля молчать… Оно уговаривало: ты же не природный убийца, Карл! И ты уже решил, совершив непоправимое, покончить с собой. А старуха помешала – приди она на четверть часа позже, все было
Нет, не так! Не так, безжалостно обрывал сам себя Ландсберг. Инстинкт самосохранения, стремление жить оказались сильнее. Он молод, а старики уже свой земной путь, почитай, прошли. Им надо «туда» раньше…
Семенидова на кухне разматывала с головы и шеи бесконечные платки, шали, расстегивала шубейку. Она мельком поглядела на появившегося в дверях Ландсберга, заворчала:
– Нешто уходите уже, батюшка? А чего ж меня, старую, в лавку за лимонадом гоняли? Погодка-то на дворе – добрый хозяин собаку не выгонит на улицу! Ветрищ-ще! Ну Егор-то Алексеич никогда прислугу за людев не считал – а вы-то молодой, с пониманием человек! Раз знали, что скоро уходите, – вот и сказали бы хозяину. Пожалели б меня, старую…
Ландсберг молчал. Старуха покончила с платками и салопами, пошла к плите, протянула над ней иззябшие руки.
– Чтой-то за запах в фатере стоит? – вдруг спросила она, поводя носом и все еще не глядя на Ландсберга. – Чижолый запах, ровно у мясника в лавке… Чудно даже…
Тут она обернулась, в упор по-стариковски прищурилась на молодого офицера.
– Батюшка, а с тобой чего такое? Белый, как стенка, глаза пустые… Опять с Егором Лексеичем поругамшись, никак?
Ландсберг молчал.
– И что ему, старому, неймется? – запричитала в голос Семенидова. – Меня днями напролет точит-точит, к соседям придирается, вас изводит… Как в отставку вышел – ровно сдурел, прости, Господи! Старый человек и сам в покое жить должен, и другим не мешать. А он…
Ландсберг молчал.
– Да чем воняет-то? – снова взвизгнула старуха и попыталась пройти мимо гостя в хозяйскую половину. – Егор Лексеич, батюшка, ты никак разлил там чего?
Остановившись на пороге кабинета, она вновь прищурилась – теперь уже в сторону дивана. И только теперь какое-то подозрение страшной беды впервые зашевелись в голове Семенидовой.
– Чегой-то молчит он? – она стала поворачиваться в сторону Ландсберга. – Что тут промеж вами…
Закончить фразу Семенидова не успела. Ландсберг и сам не понял, как в его руке снова оказался саперный нож. Торопясь, чтобы старуха не успела обернуться, боясь встретиться с ней глазами, он, как и в первый раз, левой рукой обхватил сзади шею жертвы под подбородком, задрал ей голову.
– Ты чего, чего это, батюшка?! – Семенидова с неожиданным проворством подогнула колени и почти вывернулась из захвата. Одновременно она вцепилась в руку с ножом так крепко, что Ландсберг, несмотря на изрядную свою силу и молодость, поначалу ничего не мог поделать.
Дальше в нем опять сработали какие-то первобытные инстинкты, не иначе. Ландсберг перехватил нож в левую руку, полоснул старуху по горлу и сам невольно вскрикнул от боли. Семенидова в самый последний момент, защищаясь, проворно попыталась прикрыть горло – все еще мертвой хваткой держась за руку Ландсберга. И острое как бритва лезвие рассекло не только шею жертвы, но и правую ладонь напавшего.
Мертвое тело старухи взмахнуло руками, загребло и
застучало по паркету ногами, выгнулось и рухнуло к ногам убийцы.Что ты наделал, Карл Ландсберг?
Несколько мгновений он тупо глядел на тело Семенидовой, на кровь, толчками льющуюся из черной полукруглой раны под подбородком. Поднял к глазам свою руку – рана там была гораздо меньшая, однако кровь из нее тоже хлестала. Ландсберг взял с умывальника полотенце, промокнул кровоточащую руку.
Уходить, теперь надо немедленно уходить! Уходить – чтобы в покойном месте не торопясь собраться с мыслями, все обдумать. Немедленно – пока не явился еще кто-нибудь: всякого свидетеля ведь тоже придется убивать…
Ландсбергу претило возвращаться в кабинет, где лежало тело несчастного старика. Но векселя все же следовало забрать. Иначе – все было напрасным! Эти смерти, эта кровь…
Тело Власова на диване завораживало, притягивало взгляд. Не сводя с него глаз, Карл почти ощупью подошел к бюро, схватил, глянув лишь мельком, свои расписки. Пятясь, выбрался в коридор, а затем в прихожую. И тут обратил внимание, что кровь из порезанной ладони продолжает литься на пол. Ландсберг схватил другое полотенце, туго обмотал руку.
Ключи были на привычном крючке у входной двери. Ландсберг сорвал их, поискал глазами фуражку, неуклюже, левой рукой прицепил саблю. Перед выходом прислушался – на лестнице было тихо.
Заперев дверь снаружи, Ландсберг быстро спустился по лестнице. В парадной внизу снова прислушался и, стараясь шагать ровным шагом, направился прочь. Переулок был пуст.
Холодный ветер, бивший в лицо, трепал зажатые в левой руке векселя. Остановившись под первым же фонарем, Ландсберг поправил обмотанное вокруг раны полотенце – для этого ему пришлось прихватить захваченные из дома Власова бумаги зубами. Взявши потом бумаги, он, пользуясь неярким светом фонаря, попытался рассмотреть их. И остановился как вкопанный: глупец! Какой же он глупец! Он забрал свои денежные расписки – и оставил на самом видном месте и заготовленное Власовым поздравление, и завещание, где упоминалось его имя. А это – прямое указание для полиции, когда тела убиенных будут обнаружены!
Судьба, горько усмехнулся Ландсберг. Это просто перст судьбы!
Убедившись в своей чудовищной ошибке после убийства Власова, Ландсберг – совершенно искренне, не рисуясь и наедине с собой – вовсе не рассчитывал скрыться, каким-либо образом избежать наказания. Возвращение из лавки Семенидовой помешало ему застрелиться прямо у тела жертвы. Одновременно приход прислуги, очевидно, каким-то образом спровоцировал иной ход мыслей – и на кухню Ландсберг уже отправился с другим убеждением: свидетелей его преступления быть не должно!
Зарезав старуху, которая и вовсе не была повинна перед ним, Ландсберг понял, что окончательно перешел Рубикон. Можно было, конечно, спуститься к дворнику и попросить того сбегать за полицией. И покончить с собой до ее появления. Однако, спускаясь по лестнице, Ландсберг опять передумал.
Уходя из жизни вот так, без объяснений, он оставит своим родным и друзьям плохую память о себе. Сначала надо все хорошенько обдумать, проанализировать. Самому понять – как? Почему? А для этого требуется время и силы. Значит, надо бежать. Бежать, чтобы, все обдумав, решивши и отдавши необходимые в подобных случаях распоряжения, вернуться и принять приговор судьбы. Каким бы он ни был…