Ледяной ветер азарта
Шрифт:
– Неужто посадили?
– Посадить не посадили, но канители было много, и условный срок все-таки дали парню. Да, можно сказать: не только кружки, но и чайной ложки брать на производстве не положено. Но что все наши слова, если парень видит, как его же товарищ несет на глазах охраны и начальства два ведра лака? Нашел я, конечно, того, кто с ведрами ходил, нашел. Неплохой работник, только уж больно хозяйственный оказался. А знаешь, что в последнем слове он сказал? Вину, говорит, свою признаю и потому готов понести справедливое наказание. Но руководство, говорит, должно вынести мне благодарность за сохранение казенного имущества, поскольку я сберег дома целый бидон лака, а остальной, который остался в сарае, пропал.
– И что же ему?
– Посадили дружными
Белоконь вздохнул, взял из папки новый бланк протокола, не торопясь заполнил его. Вера Жмакина, щурясь от яркого солнца, поскрипывая валенками по снегу, уже спешила по улице в свой магазин, а он все еще видел ее среди строчек протокола, вслушивался в ее напористый голос, пытаясь отделить правду от лжи, напускную бесшабашность от душевной боли.
«А ведь она говорила со мной не всерьез, – подумал Белоконь. – Все время пряталась за шуткой, вызовом, готова была показаться даже ограниченной, лишь бы не открыть свое настоящее лицо, не проявить действительное отношение к людям и событиям. А я? Узнал все, что было нужно, у меня нет оснований не верить ей, но я тоже играл – подлаживался, притворялся простоватым, хвастливым, в чем-то недалеким... Зачем? Поговорили в масках. Глуповатый, но с хитринкой продавец заброшенной торговой точки и нахрапистый, бойкий следователь районной прокуратуры... Очень мило. Только один раз она чуть приоткрылась, когда Шаповалов влез в разговор: думайте обо мне все, что угодно, но какова я на самом деле, вас не касается. И показался на секунду совершенно другой человек – не больно счастливый, с неудавшейся жизнью, обостренным самолюбием, отвергающий и снисхождение, и жалость. И от нее не жди ни снисхождения, ни жалости. А за всем этим боязнь оказаться худшей, нежели она видит себя, стремление сохранить свои заблуждения, да, и заблуждения, потому что они тоже составляют частицу ее сути.
А почему лукавишь ты, Иван Иванович Белоконь? Почему дурачишься, прикидываешься простаком? Только ли о пользе дела думаешь или есть другое? Не боишься ли и ты, что твое настоящее лицо окажется несостоятельным? И оберегаешь его от чужих глаз, от чужих суждений и оценок... С одной стороны, вроде хорошо – остаешься неуязвимым, а с другой – чего стоит твоя честность, порядочность, принципиальность, если о них никто не догадывается?»
Вошел и остановился у двери Ягунов, жилистый мужичонка с цепким, насмешливым и не очень трезвым взглядом – повестка к следователю освобождала его от работы, и он отнесся к вызову как к празднику.
– Вот это и есть наш уважаемый Павел Федорович Ягунов, – нарочито громко произнес Шаповалов, чтобы вывести следователя из задумчивости.
– А, – Белоконь поднял голову. – Добрый день, Павел Федорович. Чего же вы стоите? Садитесь, мы с Михаилом и стул для вас приготовили, – он грустно усмехнулся тому, как легко входит в дурашливый тон. И вдруг подумал: «А с Панюшкиным я не лукавил, с ним невозможно ваньку валять, потому что тот сам всегда с открытым забралом. А здесь, – Белоконь взглянул на Ягунова, – пока до сути доберешься, сто одежек придется снять... А кто его раздевает, тот слезы проливает». – Садитесь, Павел Федорович, – повторил Белоконь.
– Отчего же не сесть, ежели хороший человек просит... Сядем. Пока другие не посадили. Верно говорю?
– Совершенно с вами согласен, Павел Федорович, – серьезно проговорил Белоконь. – По опыту знаю – лучше сесть, когда приглашают, чем садиться по принуждению.
– О! А я что говорю! Сразу видно, мы с вами сработаемся! Полное взаимопонимание!
– Кем вы работаете?
– Замещаю начальника ремонтной
мастерской. Нет у нас полноправного начальника, а меня назначить Толыс не решается. Вот и замещаю, второй год уж пошел. Чем-то я ему не угождаю. Говорят, скоро снимут старика, на покой отправят, авось новому угожу. Кому-то надо работать. У нас как... Работаешь – молодец, грамоту тебе под мышку! Дело знаешь, себя не жалеешь – опять молодец! Опять тебе грамоту! А воздать должное – это, братец, погоди. Вот если бы здоровался поласковее, к трибуне дорожку протоптал, лыко свое в строку насобачился бы вставлять, вот тогда тебе должность, зарплата, слава и почет. А работа – не самое главное, это так... Бесплатное приложение.– Поимей совесть, Павел! – не выдержал Шаповалов. – Тебе ли на Панюшкина бочку катить? В зарплате он тебя обидел? Жильем не обеспечил? А что начальником мастерских не назначил, сам виноват – ведь отказался же поначалу! А теперь, значит, не угодили тебе?
– А ты уж, Михалыч, пристегнуться торопишься! Вечно ты наизготове! Ну, прям не милиционер, а штырь какой-то на ровном месте.
– Павел Федорович, из-за чего возникла драка в магазине? – спросил Белоконь.
– Магазин... Чудно мне это слышать. Это дом мой, товарищ следователь! Свадьбу в нем сыграл, брачную ночь провел... Вспомнишь – сердце холонет! Как сейчас перед глазами: весна, солнце в окнах играет...
– Воды? – обеспокоенно спросил Белоконь.
– Что?
– Говорю, воды, может, дать? Полегчает...
– «Воды»! Сказал бы, чего мне хочется, так не дадите. Когда вернулся с Материка, подхожу к дому – и глазам не верю... На крыльце стоит какой-то богодуд и рыбину грызет. Прохожу в коридор, иду дальше, а там гулом гудит... «Чего изволите?» – Верка спрашивает... Сел я к столу, ребята кой-чем угостили, кой-чего поднесли, а у меня ком в горле. Разревелся как последняя баба. Столько в жизни было всего – слезинки не уронил, а тут...
– Павел! Побойся бога! – опять не выдержал Шаповалов. – Ведь бросил ты дом-то!
– Бросил, ну и что? Бросил и вернулся. Вот он я. А меня в общежитие! Вот вы, работник фронта справедливости, скажите, правильно со мной обошлись?
– Павел Федорович, все мы работники фронта справедливости. Потому как всем она нужна эта самая справедливость. Некоторые хотят себе даже немножко больше справедливости, чем другим. И вы вот, Павел Федорович, тоже хотите себе взять побольше, хоть на самую малость, а больше. Не надо. Ваш дом без присмотра год стоял. Ну, посудите – во что бы он превратился, если после Тайфуна от всей стройки гулькин нос остался? Если бы не отремонтировали его...
– Ремонтировать мы все горазды! А ты построй! Ты построй!
– Нет, Михаиле, я не могу так разговаривать! Чего он кричит на меня? В его доме не живу и не собираюсь... Не за этим приехал. У нас дело важное, люди на морозе ждут...
– Ай-яй-яй! – Ягунов зажмурил глаза и горестно покрутил головой. – Вместо звонких детских голосов в родимом доме раздаются пьяные вопли!
– Брось кривляться, Пашка! – прикрикнул участковый. – Ишь, разжалобить задумал! Пьяные вопли в доме мы частенько слышали вместе с детскими звонкими голосами. Твои вопли, Пашка! Уехала жена, и правильно сделала. Ты мотанул за ней на Материк – тоже одобряю. Она отказалась с тобой вернуться – и права. Один прикатил – опять верно решил. А теперь снова финты крутить взялся?
– Павел Федорович, – вступил в разговор Белоконь, – давайте договоримся так... Закончим дело, а потом покричим, если настроение будет. Добро? Отлично. Поехали. Из-за чего возникла драка в магазине?
Ягунов озадаченно посмотрел на следователя, перевел взгляд на участкового. Вздохнул и сразу стал тише, покладистей:
– Из-за чего драка?.. Женский пол тому виною.
– Весь женский пол или кто конкретно?
– Конкретно – Анюта. Анна Югалдина, туды ее растуды, смуту вносит. Если между нами да по-культурному – девушка легкого жанра. Вы меня понимаете? – Ягунов опасливо оглянулся на дверь и, вперив в следователя горящий взгляд, повторил, понизив голос до свистящего шепота: – И вашим, и нашим! Дурная слава у этой Югалдиной.