Леди Элизабет
Шрифт:
— Да, это так, ваши высочества. Брак с покойной вдовствующей принцессой явно запрещался Писанием — Левит, глава восьмая, стих…
— Да-да, мы знаем, — вмешался король.
— Что касается матери леди Элизабет, — поспешно продолжал Кранмер, — имело место кровосмешение, вызванное предшествовавшими… гм… отношениями его величества с ее сестрой.
— Именно, — в замешательстве прервал его Генрих. — Так что, дочери мои, вы должны меня понять.
— Да, сир, — с несчастным видом хором ответили сестры, однако во взгляде Элизабет мелькнул вопрос.
— Прошу прощения, сэр, — невинно
Мэри судорожно вздохнула. На лице Екатерины отразился страх. Кранмер выглядел так, будто ему вдруг захотелось оказаться подальше отсюда. Никто за восемь долгих лет не осмеливался упоминать имя Анны Болейн в присутствии короля, не говоря уже о ее казни.
Генрих вперил в младшую дочь стальной взгляд:
— В самом деле, Элизабет? Никто не объяснял тебе по-другому?
— Нет, сэр.
— Что ж, кое-кто оказался весьма нерадив, — мрачно заметил король. — Тебе следовало знать, что мой союз с твоей матерью не был истинным супружеством. Его расторгли до ее смерти. Поэтому тебя и объявили низкорожденной.
— Но если бы, сэр, моя мать не совершила измены, то вы бы наверняка остались на ней женаты? — с недетской проницательностью спросила Элизабет.
Она знала, что рискует, но намеревалась выяснить все до конца — ради матери и той несправедливости, которая, по мнению девочки, над ней свершилась. И отец по-своему ответил на ее вопрос.
— Хватит! — Генрих ударил кулаком по столу так, что все подпрыгнули. — Твоя мать — предательница! — прорычал он. — Она изменила мне с пятью мужчинами, в том числе с собственным братом, слышишь? И она замышляла меня убить! Ты бы на моем месте с ней осталась?
— Сэр, — вмешалась королева, нервно дергая его за рукав, — девочка расстроена…
Из глаз Элизабет брызнули слезы.
— Неудивительно, — рявкнул он, — если у нее такая мать!
— Она была не такая! — забыв о всякой осторожности, крикнула Элизабет.
Генрих перестал бушевать и уставился на нее. Мэри вдруг встала, присела в реверансе и, почти рыдая, выбежала прочь. Архиепископ молитвенно сложил руки, склонив голову. Екатерина с тревогой смотрела на Элизабет. Лицо девочки побледнело, щеки были мокрыми от слез.
— Что ты сказала? — угрожающе переспросил король.
— Сэр, я знаю, что моя мать ни в чем не виновата, — запинаясь, пробормотала Элизабет.
— И кто тебе это сказал?
— Я слышала от некоторых… слуг… фрейлин… — солгала Элизабет, отчаянно надеясь, что отец не догадается про Кэт.
— Значит, ты слышала ложь! — решительно пролаял король.
Взгляд его голубых глаз похолодел, но Элизабет уже не могла остановиться, и у нее вышло достаточно дипломатично.
— Я слышала, сэр, будто мастер Кромвель воспользовался случаем, чтобы от нее избавиться, и он так ловко все подстроил, что вы в это поверили.
— Полная чушь! — рыкнул Генрих. — Я что, марионетка, чтобы мною играли? Эта женщина согрешила. Не забывай, я прекрасно ее знал.
— Не верю! Она не виновата! — расплакалась Элизабет, заливаясь слезами.
Екатерина хотела к ней подойти, но король удержал девушку, положив тяжелую руку на плечо.
— В
таком случае можешь считать как угодно, — зловеще объявил он. — За твою дерзость я изгоняю тебя из дворца. Завтра ты уедешь в Хэтфилд с госпожой Чампернаун и не вернешься, пока не осознаешь истину. Понятно тебе?Элизабет отчаянно рыдала, содрогаясь всем телом.
— Слышишь меня? — прогремел отец.
— Да, сэр, — пробормотала девочка.
— А теперь вон отсюда! — приказал он.
Она выбежала за дверь.
— Милорд, — отважилась Екатерина, сидевшая с королем у камина в спальне, — прошу меня простить, но могу ли я вступиться за леди Элизабет?
Генрих заворчал, сверкая глазами. Он до сих пор гневался и объявил об окончании ужина, едва Элизабет ушла. Архиепископ благодарно распрощался с ним, а королева попыталась успокоить нервы, выпив большой кубок рейнского. Король молча потягивал вино, задумчиво уставившись на плясавшее в камине пламя.
— Не представляю, Кейт, чем ты ее оправдаешь, — пропыхтел он. — Она осмелилась мне перечить, оспаривая мое справедливое решение.
— Сир, могу я быть с вами откровенной? — умоляюще спросила Екатерина.
— Ну? — вскинулся король, обнаруживая детское нетерпение. — Говори.
Екатерина глубоко вздохнула:
— Она еще ребенок, сир, и ей наверняка тяжело смириться с судьбой матери. Она наслушалась сплетен от слуг и приняла их за правду. Нельзя винить ее в том, что ей хочется верить в лучшее.
— Но, Кейт, если она поверит в лучшее о матери, ей придется поверить в худшее обо мне, ее отце. Уверяю тебя, у меня были все основания…
— Конечно, сир, и весь мир об этом знает. Но ей хочется думать, что вы заблуждались, хотя и поступали по совести.
Генрих прищурился на жену:
— Хочешь сказать, Кейт, что она считает меня дураком?
— Нет, сир, боже упаси. Вы сами сказали, что хорошо знали ее мать. Вне всякого сомнения, обвинения против нее заслуживали полного доверия.
— Теперь уже ты заходишь чересчур далеко, Кейт, — нахмурился король. — Печально слышать, что мои дочь и жена обвиняют меня в том, будто я послал на плаху невинную женщину. Говорю тебе — она была виновна. Ты смеешь оспаривать мой суд?
— Ни в коем случае, сир! — воскликнула Екатерина. — Я не говорила, что считаю ее невиновной, — лишь о том, что ее считает таковой десятилетняя девочка. Прошу вас, учтите ее юный возраст, к тому же речь идет о ее матери.
— И тем не менее она должна получить урок, — жестко заявил король, — и больше ни слова об этом.
Обреченно вздохнув, Екатерина опустилась в кресло, вертя в руке пустой кубок и думая, что было бы неплохо наполнить его вновь.
— Понимаю твою доброту, Кейт, — уже мягче сказал Генрих. — Но ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. Знаю, знаю, — устало проговорил он, увидев выражение ее лица, — у тебя мягкая и добрая душа. Ты всех пытаешься примирить. Поверь мне, Элизабет нисколько не повредит, если она немного остынет в Хэтфилде и подумает над своим возмутительным поведением. Хоть я ее отец, ей следует научиться должным образом обращаться к монарху и никогда не пытаться ему перечить и оспаривать его мнение.