Леденцовые туфельки
Шрифт:
Я знаю, чего они боятся.
Но что им необходимо?
Сегодня в полдень, оставшись в магазине одна — Вианн повела Розетт на прогулку, — я решила подняться наверх и порыться в ее вещах. Разумеется, с величайшей осторожностью; моя цель — отнюдь не банальная кража, это нечто куда более серьезное и глубокое. Оказывается, вещей у Вианн совсем немного, гардероб еще более примитивный, чем у меня; на стене картина в рамке (скорее всего, купленная на блошином рынке); на кровати лоскутное покрывало (по-моему, самодельное); три пары туфель — и все черные, вот скука! — но под кроватью наконец-то кое-что весьма ценное: деревянная шкатулка размером с коробку из-под обуви, в которую сложен всякий памятный хлам.
Впрочем, вряд ли Вианн Роше считает это хламом. Уж я-то, живущая за
Я открывала шкатулку с величайшей осторожностью. Вианн — человек скрытный, а значит, подозрительный. Она наверняка в точности помнит, что и как там лежало, помнит место каждого клочка бумаги, каждой вещички, каждой ниточки, каждой газетной вырезки, каждой пылинки. И сразу все поймет, если что-то положить не так, но, во-первых, у меня блестящая зрительная память, а во-вторых, я вовсе и не собираюсь ничего там ворошить.
И вот я достаю их наружу, одно за другим, краткие свидетельства жизненного пути Вианн Роше. Сверху лежит колода карт Таро — ничего особенного, обычная колода, некогда купленная в Марселе, многократно использованная и пожелтевшая от времени.
Под ней — документы: паспорт на имя Вианн Роше и свидетельство о рождении Анук под той же фамилией. Значит, Анук превратилась в Анни, думала я, точно так же, как Вианн стала Янной. На Розетт никаких документов нет, что странно, но есть устаревший паспорт на имя Жанны Роше, который, как я догадываюсь, мог принадлежать матери Вианн. Судя по фотографии, Вианн не слишком похожа на мать — но ведь и Анук с Розетт тоже не очень-то похожи. Выцветшая ленточка, на которой висит амулет в виде кошечки. Затем — несколько фотографий, в целом их не больше дюжины. На них я узнаю Анук в значительно более юном возрасте, молодую Вианн, молодую Жанну. Все снимки черно-белые. Они аккуратно сложены и перевязаны лентой вместе с несколькими довольно-таки старыми письмами и тонкой пачечкой газетных вырезок. Я осторожно и быстро их просматриваю, очень стараясь не надорвать пожелтевшие края и истончившиеся сгибы, и обнаруживаю заметку о празднике шоколада в Ланскне-су-Танн, вырезанную из какой-то местной газеты. Текст почти такой же, как тот, с которым я уже знакома, но фотография гораздо больше; на ней Вианн и еще двое — мужчина и женщина; у женщины длинные волосы, а одета она в какую-то куртку или полупальто из шотландки; мужчина смущенно улыбается в объектив камеры. Возможно, это ее друзья? Но никаких имен в статье нет.
Затем вырезка из парижской газеты, хрупкая, коричневая от старости, похожая на сухой листок. Ее даже разворачивать страшно, впрочем, я и так уже поняла, что речь в ней идет о пропавшем ребенке. Это маленькая девочка по имени Сильвиан Кайю, более тридцати лет назад украденная прямо из прогулочной коляски. А вот и относительно недавняя вырезка — заметка о странном урагане, внезапно обрушившемся на Ле-Лавёз, крошечную деревушку на берегу Луары. С виду предметы самые обычные, но, видимо, настолько важные для Вианн Роше, что она в течение стольких лет носит их при себе, спрятав в эту шкатулку — которую, впрочем, довольно давно уже не брала в руки, насколько можно судить по толстому слою пыли...
Так вот каковы призраки твоего прошлого, Вианн Роше. Какими же они кажутся скромными, даже странно. Мои, например, куда более впечатляющи, но опять же, с моей точки зрения, скромность — добродетель все-таки второсортная. Ты, Вианн, могла бы достигнуть и куда больших успехов. Впрочем, еще не все потеряно, еще, возможно, и достигнешь — с моей помощью.
Прошлой ночью я много часов просидела перед своим ноутбуком, без конца пила кофе, смотрела в окно на неоновые огни и снова возвращалась к одному и тому же, так и не решенному вопросу. Ведь ничего больше ни о Ле-Лавёз, ни о Ланскне я так и не нашла. И уже готова была поверить, что Вианн Роше — столь же неуловимое существо, как и я сама, некий изгой, обосновавшийся на Монмартрском холме, не имеющий прошлого и абсолютно неприступный для любопытствующих.
Чушь, конечно. Ничего абсолютно неприступного не существует. Однако, исчерпав все прямые пути расследования, я поняла: у
меня остался лишь один способ выведать все; как раз это и повергло меня в бесконечные размышления и сомнения чуть ли не до утра.Дело, разумеется, вовсе не в том, что я чего-то боюсь. Но подобный способ порой может оказаться весьма ненадежным и вызывает больше вопросов, чем дает ответов, — ну а если Вианн в чем-то меня заподозрит, то у меня вообще не останется никаких шансов на то, чтобы к ней подобраться.
И все же, что за игра без риска? Я давным-давно уже не заглядывала в магический кристалл — моя Система основывается скорее на практических методах, а не на колокольчике, книге и свече; в девяти случаях из десяти куда быстрее получить ответ на свой вопрос в интернете. Но теперь, видимо, пора все же применить творчество.
Порция корня кактуса, высушенного, измельченного в порошок и растворенного в горячей воде, отлично помогает достичь необходимого состояния ума. Это pulque, пульке, волшебный возбуждающий напиток из агавы, придуманный ацтеками и слегка усовершенствованный мною исключительно в личных целях. Затем изобразим символ Дымящегося Зеркала прямо на пыльном полу под ногами, сядем по-турецки, пристроим перед собой ноутбук, включим на экране подходящую абстрактную картинку и подождем озарения.
Моя мать, безусловно, подобный способ не одобрила бы. Она всегда предпочитала использовать для предсказаний и пророчеств традиционный хрустальный шар, хотя в случае необходимости соглашалась и на более «дешевые» способы — применение магических зерцал или карт Таро; в конце концов, она же собирала подобные вещи. Но если они когда-либо и вызывали у нее настоящее озарение, то я, совершенно определенно, никогда и ничего об этом не слышала.
Немало весьма распространенных мифов связано с гаданием по магическому кристаллу. Например, в одном из них утверждается, что для этого необходимо некое специальное устройство. Ничего подобного! Вполне достаточно просто закрыть глаза, хотя мне, пожалуй, даже нравятся те образы, что возникают, когда смотришь на «рябой» экран телевизора, ненастроенного ни на один конкретный канал, или следишь за «вспышками» на экране компьютера, когда он работает в режиме экономии. В общем, это некая система, подобная многим другим, когда аналитическому, левому полушарию мозга предлагается занять себя чем-нибудь совершенно тривиальным, пока творческое, правое полушарие ищет решение.
А затем...
Просто происходит некий сдвиг. И возникает ощущение полета.
Ощущение довольно приятное, и оно усиливается по мере того, как начинает действовать наркотик. Сперва просто немного теряешь ориентацию: пространство вокруг тебя как бы раздвигается, и ты, даже не отрываясь от экрана, отчетливо понимаешь, что комната становится значительно просторнее, стены сперва отступают от тебя все дальше, а потом с грохотом взрываются...
Стараясь дышать как можно глубже, я думаю о Вианн.
Ее лицо передо мной на экране компьютера, изображение напоминает графический портрет, выполненный сепией, или газетную фотографию. Краем глаза я замечаю, что вокруг кружат огоньки, которые, точно светлячки, и меня пытаются втянуть в свой круг.
В чем же твоя тайна, Вианн?
А твоя, Анук?
Что вам нужно?
Дымящееся Зеркало точно заволакивает дрожащей пеленой. Возможно, это связано с действием наркотика, этакая визуальная метафора, ставшая реальностью. На экране компьютера появляется лицо, это Анук, изображение четкое, как на фотографии. Затем я вижу Розетт с кисточкой для рисования в руке. Затем — выцветшую почтовую открытку с пейзажем Роны и серебряный браслетик, слишком маленький для руки взрослого человека, на нем подвеска — амулет в виде кошечки.
И вдруг — волна воздуха, взрыв аплодисментов, хлопанье невидимых крыльев. Я чувствую, что вплотную подобралась к чему-то важному. Да, теперь я это вижу — передо мной корпус какого-то судна, довольно длинного, с низкой посадкой, тихоходного. И какую-то надпись, нацарапанную весьма небрежно...
«Кто? — спрашиваю я. — Кто это, черт побери?»
Но ответа на светящемся экране нет. Лишь слышится шипение рассекаемой судном воды, пение двигателя и гребного винта, а потом все эти звуки постепенно тают, растворяясь в невнятном гудении компьютера, работающего в щадящем режиме, в проблесках, что скользят по экрану, в зарождающейся головной боли.