Лабиринты веры
Шрифт:
– Фотографию она сохранила не из сентиментальности. Вероятно, та имела для нее какое-то значение.
Джоанна устремила взгляд прямо перед собой. В глубокой задумчивости. Я знала этот взгляд.
– Она никогда не показывала ее тебе, но хранила ее, рискуя тем, что ты можешь найти ее… Где она была? Где ты ее нашла?
Я встала и поманила ее за собой:
– Пошли.
Викторианский особняк был перестроен и осовременен, но его характер и несущие структуры остались нетронутыми. Мы поднялись на второй этаж и вошли в комнату Клэр.
Цвет окрашенных стен был где-то между серым и бледно-голубым, деревянную отделку покрывал лак цвета орех. Я посмотрела на кровать. Тапочки Клэр так и стояли
– Что это? Что это значит? – Она указала на название.
– «Следующий раз». До следующего раза, Клэр. – Я бросила книгу на тумбочку и пошла к кладовке.
В кладовке была оборудована маленькая гардеробная. Я отодвинула одежду – всё в идеальном состоянии, каждый предмет на своей вешалке – и опустилась на колени в углу. Низенькая деревянная дверца была заперта на крючок. Я открыла ее и заползла в чулан. Он располагался под лестницей на третий этаж. Потолок был скошенным и низким, так что встать нельзя.
Джоанна с определенными трудностями пролезла вслед за мной.
– Жуть какая…
В чулане было душно и темно. Я достала из дальнего угла белую коробку и подтолкнула ее к подруге.
– Вот.
Она достала альбом со школьными фотографиями. Потом – тот самый конверт. Затем вытащила платье и растянула его между руками, разглядывая.
– Кто-то сшил это платье вручную, – сказала она, разглядывая изнанку. – Прикольный гиппопотамчик.
– Что?
– Ты что, не видела? Тут на спине гиппопотам. – Джоанна повернула платье так, чтобы я смогла увидеть вышивку.
Я провела рукой по платью и пальцами почувствовала то место, где нитка была толще. Неожиданно вспышкой всплыло воспоминание. Когда я была в этом платье, у меня случилась истерика. Я то ли потерялась, то ли осталась одна. Я тогда была очень маленькой.
Джоанна пихнула меня в бок:
– Что там еще?
– Только школьный альбом и вот это платье. Еще ее паспорта. – Я бросила ей на колени пачку паспортов.
Джоанна принялась листать их, изучая фотографии и штампы.
– Выдан в тысяча девятьсот девяносто втором. А она много путешествовала… Очень много. – Все страницы были заполнены знакомыми штампами Иммиграционного контроля, указывавшими на то, когда она выезжала из Соединенных Штатов и когда въезжала обратно. – Девяносто третий, девяносто четвертый, девяносто пятый – она постоянно ездила в Европу… Девяносто шестой. Много поездок с маленьким ребенком. Ты что-нибудь помнишь?
Я на секунду задумалась:
– Мы ездили во Францию навещать бабушку, но я не помню, чтобы мы ездили куда-то еще.
– Вот, начало девяносто шестого; похоже, она месяц провела в Испании. Потом поехала в Марокко. Ты не помнишь? Рынки? Пустыня и верблюды? Сколько тебе тогда было, три или четыре?
– Нет. Ничего не помню.
– Гм. А что ты помнишь?
– Помню это платье. – Я дотронулась до голубой клетчатой ткани. Какие-то крики и суета, меня кто-то грубо хватает. И куда-то бежит. Хаос и, кажется, кровь. И лица. Лицо Клэр. Это было мое первое воспоминание о том дне, когда я была в этом платье. Но Джоанне я рассказывать об этом не собиралась.
Она перебросила мне паспорта:
– Я от этого начинаю нервничать. Всё, иду вниз.
Она выползла в гардеробную. Я услышала шаги на лестнице, потом открылась входная дверь. Я решила, что дверь открыла Джоанна, но, войдя в кухню, обнаружила, что там никого нет.
– Ты
оставила входную дверь нараспашку, – заявила она, появляясь позади меня через несколько минут.– Я? – Нет, я точно помнила, как заперла ее после того, как мы с Джоанной вошли в дом.
– Наверняка. Я зашла в туалет наверху, а когда спустилась, она была широко открыта. Я бы на твоем месте запирала все замки. От всей этой истории мурашки по спине ползут.
Но я же слышала шаги на лестнице. Я же не сумасшедшая. Если спускалась не Джоанна, то кто? Неужели все это время в доме был кто-то чужой? Я подбежала к входной двери и накинула цепочку.
Джоанна встала позади меня и сложила на груди руки.
– Ты в порядке? – Я едва заметно кивнула. – Итак, сколько раз за последние, скажем, пару лет ты побывала под лестницей?
– Ни разу. Ноль. Поводов не было. То была гардеробная Клэр.
– Именно. Все было спрятано. Фотография. Паспорта. Платье. – Она слегка наклонилась ко мне: – Все это было достаточно важным, чтобы не выбрасывать. Даты на фотографии достаточно, чтобы обратиться в полицию. Она связана с теми убийствами. Звони, Ава. Прямо сейчас.
– Нет, сначала я хотела бы все обдумать. И понять, почему все это оказалось в вещах Клэр. Если она считала, что это как-то связано со мной.
– Даже если считала, и что? У тебя не получится.
– Что не получится?
– Играть в детектива. Убили людей. Пусть и несколько лет назад, но все же… Почему бы нам не позвонить Расселу? – Она пихнула меня в бок.
Рассел был следователем при прокуратуре. Джоанна называла его СШК. Сногсшибательным красавцем. Она могла подойти ко мне и шепнуть: «Здесь СШК, подкрась губы». И никогда не позволяла мне забыть тот единственный день, когда мы с ней сидели перед зданием суда и к нам присоединился Рассел. Он купил мне фруктовый салат и бутылку воды. Мы так увлеклись разговором о его военной службе во Франции – оказалось, Рассел целый год прожил в Шербуре, а потом несколько раз приезжал туда, – что совсем забыли о Джоанне. Она постоянно припоминала мне тот случай. Я снова и снова повторяла ей, что у Рассела есть девушка и что он не в моем вкусе.
«Вот из-за своего отношения ты мне сразу и не понравилась. Можешь думать что хочешь, но ты недостаточно хороша для него, – как-то сказала она мне. – Да, ты вся из себя француженка и так далее, но что из этого? Зато у него вьющиеся волосы и огромные карие глаза».
Какое-то время я пыталась защищаться, однако вскоре поняла, что именно этого Джоанна и добивается. Поэтому стала подстрекать ее:
«Я слишком хороша для него, так что проехали».
Да, я обращала внимание на Рассела, когда он оказывался рядом. Ничего не могла с собой поделать. Спору нет, он был действительно красив, однако привлекал меня другим. Умом, жизнерадостностью, общительностью. Его назначили в прокуратуру после того, как Рассел шесть лет проработал в управлении полиции Черри-Хилл. Он преподносил свое назначение как нечто несущественное, как обычный перевод. Позже я узнала, что его назначение было политическим и в определенных кругах считалось серьезным повышением по службе.
– Ну что скажешь? Не хочешь выслушать его мнение? – Джоанна едва не подпрыгивала от нетерпения.
Я поймала себя на том, что в ответ качаю головой:
– Нет. Я предпочла бы никого в это не втягивать.
– Серьезно? Ты собираешься расследовать все сама? – Она с сомнением посмотрела на меня. – Ну нет. Рассел. И точка.
Я склонила голову.
– Он превратит это в официальное расследование. Передаст фотографию полиции Филадельфии. Ты же знаешь, что он так и поступит. А меня это не устраивает. Пока рано. Сначала мне нужно понять, зачем Клэр все это сохранила. А вот потом об этом можно будет и поговорить.