Чтение онлайн

– Ты, паскуда, куда ты лезешь, щенок? Тебе сопли не подтерли, а ты тявкаешь…

Цыплухин, не торопясь, огляделся. Закрыл дверь. Достал из кармана большой кухонный нож, веско покачал его в ладони. Живолуп, завидев нож, перестал дрожать. Он смотрел на лезвие, как приговоренный.

– Зачем я тебе? – проговорил он совсем другим голосом, почти плачущим. – Я ведь старик… Грех на душу берешь. Ладно бы бандит зашел, да ты-то парень хороший, знаю ведь. Подумай, как жить будешь. Ну?

Георгий подошел на шаг. Живолуп опустил свой нож.

– У стариков и кровь холодная. Разрежешь – холод. Вены еле теплятся. Скоро сам отойду. А тебе – грех. Знаю, что за дело пришел. Не просто так. Заслужил. Дело мое черное, гнусное. Не спорю. Только ты все равно отпусти. Его уже не вернешь. Сам так не хотел, вышло. Пощади, прошу. Хочешь, на колени стану?

И он правда стал опадать на пол. Но только Георгий двинулся, чтобы перехватить его падение, Живолуп рванул вперед, оттолкнул, ножом, еще бывшим в руке, ударил – и бежать. Георгий остановился. По губам текла кровь. Нащупал – щека рассечена. Словно красная пелена застелила глаза. Рванулся по коридору и догнал Живолупа, когда тот судорожно открывал дверной замок. Не везло ему – и этот заел. Георгий ударил его чем пришлось, вышло, что рукояткой ножа… Живолуп упал и затих. На затылке заалела кровь.

«Финита», – подумал Цыплухин и присел рядом. Потом встал, отыскал платок, прижал к щеке. Живолуп чуть застонал. Георгий за ноги оттащил его в зал. На журнальном

столике, под ворохом газет, заметил телефон. Снял трубку – гудки идут. Вызвал «скорую». Потом вышел из квартиры. Спустился вниз. Зашагал, не торопясь. Редкие прохожие удивленно взглядывали на его платок, пропитавшийся кровью. Чуть подташнивало. Голова кружилась. Уже отойдя порядком, он подумал, что ничего не понял из того, говорил старик. Но это уже неважно. Словно кровь смыла предательство. Георгий чувствовал себя другим человеком. Его шатало, он мог упасть в обморок, но наверняка знал, что не упадет. Он шагал домой, зажимая рану.

Чат, как всегда, переполнен посетителями. Цыплухин зашел туда просто проветрить голову, как иные ходят на прогулку по улице. Заработался, целый день кропал заказанную клиентом программу, а теперь хотел передохнуть.

С того памятного вечера, когда он потерял сознание у дверей Софьи, прошло уже три месяца. Тогда он очнулся на ее диване и не помнил решительно и не мог взять в толк, как она, хрупкая, сумела перетащить его. Ему было плохо, голову ломило, и она отпаивала его молоком с медом. Придя немного в себя, он целовал ее руки, а потом и до губ добрался незаметно и домой к себе не попал в тот день. И уже через неделю, окончательно перебравшись к Софье, он закрыл свой блог в Твиттере, заблокировал всех знакомых в социальных сетях, оставив только родственников, чтобы чужие люди не мешали ему, не лезли в его счастье со своим любопытством. Последнее, что с ним случилось из прошлой жизни, – это визит к Живолупу, к тому самому человеку, что толкнул его на предательство… И оставленного жить, хотя Георгий был в силах убить его. Отрекшись таким образом от всего прошлого, Цыплухин и новостей особых не знал. А тут сразу в чате, в котором он не был настолько долго, что и сам не мог припомнить, огорошила статья: «Еще раз об Апанасове». Название статьи предполагало, что о сем человеке уже писали, и не один раз, а между тем Цыплухин и вовсе ничего не слышал, а эта тема, похоже, уже обсуждалась без счета. Некто под ником «Елочка» писал:

«И еще раз, братцы, об этом несчастном Апанасове, или «получившем по заслугам Апанасове», это уж как кто мыслит. Теперь мы уже знаем почти все, слава богам. Кто не в курсе – был тут один влиятель на умы молодого поколения, харизматичная, надо признать, личность. И вот потрясло молодые умы то, что случилось в самой квартире у этой личности, а именно – нашли того однажды холодным утром одним несветлым. Что могу добавить к вышесказанному: завербовали его, как стало известно, еще в университете. Так что он сексот со стажем. Поэтому от него так и отлипали все, а мы дивились. Погоняло у него там было Стражник, так себе погоняло, конечно. Этот, кто его сдал, сам никто, но связи в конторе имел. Как ему стало известно, через кого – никто теперь не доспросится. И сдал он его за личную обиду, Апанасов его тогда с лестницы спустил, это покойник умел, духовитый был человек. Западло тому стало, обиженному, и как он узнал, так сразу и пошел к этому отморозку, Вьющенкову, который и правда больной на всю голову, зверюга еще та. Апанасов такого расклада не ждал, встрепенулся, да поздно. Как там, что, я расклада не знаю, да только опередили его…»

«Там другое было, – написал ник «Василиск», а это, знал Георгий, была Аня. – Апанасов не ждал, не готовился. Что он на крючке, никто не знал. А этот жирный клоп, этот клоун Живолуп, как-то узнал. Он ведь звонил Апанасову, грозил, да тот его послал. Думал, он к чекистам пойдет, а те его промоют. А он, мерзавец, пошел к Вьющенкову. Как он только про него узнал? Хуже человека не было для такой новости. Я же с ним говорила, с Апанасовым, когда в дверь позвонили. Погоди, говорит, сейчас открою, перезвоню. И открыл. А там Вьюн. И как назло, ни гостей у него, никого. Они долго, похоже, говорили на кухне. Вся пепельница в окурках. Я сама видела, это же я его нашла, у меня свой ключ был… Думал, видимо, Васенька, что уболтает… Но где же, там такой изверг сидел напротив. Когда понял Вася, что не получается ничего, смс стал набирать под столом, на телефоне, тихо, даже отправить успел, но Вьюн догадался. Так и сидел он за столом, бедный, в руке телефон сжимал, на столе сковородка с яичницей и вилка воткнута, а другая у него в горле… В самую серединку попала, дыхание перебила, доктор милицейский сказал, что сразу умер Вася… А Вьюн-то умен, да только не слишком, второй телефон Васин, дорогой, который в зале на рояле лежал, забрал, с него-то его и нашли, и взяли, на трассе. Даже стрелял он в милицию, но недолго, живым забрали. Теперь кричит, что убийство вышло по политическим мотивам, что он ждет революцию, что дотерпит до нее, сколько бы не пришлось сидеть, благо смертной казни нет… А мне, что теперь обо мне, Вася жениться обещал, вот только и осталась память об Апанасове, что вилка, да ребенка я жду его, прощайте, друзья, кто помнит, уезжаю из города навсегда…»

И тут вспомнились Георгию напуганные глаза Живолупа. Наверняка тот подумал, что пришел мститель, что кровь Апанасова вопиет к возмездию… Этот отчаянный, парализующий испуг предателя, как он знаком Цыплухину! И как он не угадал в Живолупе этого страха… Но какое счастье, что он не убил его! Теперь ясно, что Апанасов и сам предатель, и в этих запутанных нитях сложно найти верный путь. И как выбрать верную дорогу?

– Готово! – сказала за спиной Софья. – Бегом, пока горячие!

Зачитавшись, Цыплухин даже перестал слышать запах, теплый запах жареных драников, который наполнил квартиру.

– Иду! – послушно отозвался он.

– А что читаешь? – спросила она, заглядывая через плечо.

– Новости, – засмеялся он, – новости из прошлой жизни… – И закрыл ноутбук.

А ведь я и вправду люблю ее. Или ревную. Нет, наверное, все же люблю. Странно, такая простая мысль не приходила мне в голову, будто улетала от меня, словно воздушный змей, но всегда была рядом, и я словно за веревочку то подтягивал ее к себе, то отпускал.

Мы знакомы с самого детства. Точнее, с ее детства, яркого и праздничного, на котором я присутствовал как почетный, но все-таки малозаметный гость. Я был уже взрослый – оканчивал одиннадцатый класс, а она была совсем девочкой, симпатичной и обыкновенной, как все дети. Наше знакомство состоялось по причине близости наших родителей – близости как деловой, поскольку трудились они в одном офисе, так и интимной. Позже выяснилось, что моя мать и ее отец были в состоянии любовного разрыва, если так можно выразиться. То есть они сходились и расходились, повинуясь жизненным обстоятельствам, и когда моя семья переезжала на несколько лет в Саратов, то и всякая связь между ними оборвалась, стоило же нам вернуться – и чувства опять возобновились. Я любил маму, а отца не любил. Его отчужденная научная знатность, в которую он был погружен, не оставляла времени на меня. Все, что помню о нем, – это громоздкие очки и редкие поучения, которые он почитал за важный элемент моего воспитания. Я был единственный ребенок и рос эгоистом – соответственно не любил нравоучений и особенно нравоучителей. Общение наше с отцом сводилось к тому необходимому минимуму, который заключает в себе приветствие и короткая справка о делах.

А больше ничего и не надо было. Услышав, что у меня «все нормально», отец с удовлетворением погружался в «поедание» очередной книги по южно-русской словесности, которые почему-то никогда не теряли для него своего свежего лоска, всегда были «новыми», хотя что нового могло быть в таком застарелом предмете, о котором и так исписано немало, сказать было трудно. Был мой отец саженного роста, с громовым голосом и ломовыми объятьями, любимец всей кафедры педагогического университета, где и преподавал, обожал блинчики и хоккей, и даже здесь умудрился нахамить моим вкусам – я обожал яичницу с сыром и футбол. После всяких антагонизмов, которые неизбежны между отцом и взрослеющим сыном, мы застыли на той точке взаимного неприятия, которое не предполагает враждебных действий, а лишь одно бесконечное перемирие. Он не лез в мои дела, а я не докучал ему своими вопросами, внешне даже казалось, что мы друг друга любим. Я никогда не заблуждался на этот счет, исследовав глубины своей души и ни капли любви к отцу в ней не обнаружив, весь сосредоточился на матери.

Она была женщина твердых правил и верных принципов. Выйдя однажды замуж, увлеченная чистотой идеалов моего родителя, она так и оставалась его верной помощницей и спутницей, кропая за него на пишущей машинке бесконечные статьи, которые он писал вручную, стирая и обглаживая, наводя чистоту в нашей «двушке», так что мой отец не знал и намека на бытовые трудности. Обед был всегда сварен, одежда всегда чиста, сын всем доволен и не доставлял беспокойства. Кроме этого, она работала в Культурном фонде заместителем директора, что тоже налагало на нее ряд дотошных обязанностей – однако этот фонд, из-за которого и расстроилась наша семья, был ее отдушиной. Бытовой ад, в котором она кипела, постоянно угождая моему родителю, который, надо признать, бывал иногда невыносимо капризен, бросал ее на работу, как на суетливый, но все-таки праздник, там она находила хоть какое-то отдохновение от бесконечной черновой работы. Вообще, моя мать была создана для большего – когда-то была аспиранткой у знаменитого Обдуйко и подавала надежды в строительной сфере, проектировала дома, но после замужества ее интересы переместились поближе к интересам мужа, она взялась за Культурный фонд, поскольку он сотрудничал с университетом и отец там тоже часто бывал. Но ее профессиональная деятельность была все же второстепенной, семья была главной ее заботой. Отец, мне всегда казалось, не вполне ценил ее. Усилия ее были невероятны, благодарность его – мала. Иногда она готовила такие роскошные яства, что любой ресторан позавидовал бы – отец ел, словно не замечая вкуса, говорил скромное: «Спасибо, Люсик» и уползал в свой кабинет. И каково было моей матери, потерявшей на кухне пять часов, превзошедшей саму себя в поварском искусстве, сотворившей шедевр! Зато уж я благодарил ее после таких обедов, я скакал и прыгал вокруг нее и говорил, что у меня лучшая мамочка на свете и что вкуснее ничего быть не может! И она радостно тискала меня, утверждала, что я жутко льстивый ребенок, но она любит меня так сильно, что никто и представить себе не смеет, целовала и долго глядела в глаза своим дымчатым взором, какого я не нашел больше ни у одной из женщин. И что ей было хорошего в нашей жизни, за этим бесчувственным истуканом, который именуется моим родителем? Ничего удивительного, что она увлеклась. В их Культурном фонде был директор, а она была его заместителем. Директор, надо признать, был неплох – статный блондин в тонких очках. Звали его Федор Федорович. Когда я видел их вместе, меня сразу захлестывала ревность так, что я даже дышать не мог. Меня ужасало, что этот липкий начальник дотрагивается до локтя моей матери, усаживая в кресло. Или держит руку у ее талии, провожая до двери. Зато отец мой ничего не замечал и крепко сжимал мою ладонь, когда мы приходили к ней на работу. Что ему! Меня бы не удивило, если бы он ничего не заподозрил, даже обнаружив этого блондина в собственной спальне. Разумеется, я ничего не знал наверное, да и ревность моя была самая детская, вообще, я никого не желал видеть возле мамы, кроме себя самого. Даже присутствие отца было возможным, но вовсе не желательным. А тут какой-то посторонний, совершенно неизвестный человек говорит ей тихие слова, нашептывает неслышные комплименты, забывая свою руку на ее талии – тут взбунтуется любое детское сердце! Словом, я был очень недоволен. Зато здесь, в этих визитах на мамину работу, я впервые познакомился с Варей. Она была маленькая и проказничала без передыху – бегала и роняла все на своей дороге. Ее старшая сестра, Ангелина, или Гелечка, как ее все звали, не отставала. Когда этот маленький ураган проносился по кабинету, Федор Федорович бросался ловить свои победные кубки за участие в конференциях, которые чинно стояли на журнальных столиках, все они опрокидывались на пол. Урезонить сестер могла только их мама тетя Валя, всегда легко их осекавшая, чего их собственный отец, несмотря на показную строгость, никогда добиться не мог. Тогда же мы и поговорили с Варей в первый раз, в коридоре, возле лучистого окна. Я уже знал, как ее зовут, она уже нравилась мне гораздо больше своей сестры, я уже мысленно измерил возрастное расстояние, которое нас безжалостно отделяло – мне было пятнадцать, а ей всего девять, и спросил ее:

– А кого ты любишь, Варечка?

Та, не задумываясь, выкрикнула:

– Маму! – и снова ускакала по коридору.

Я удивился обстоятельности ее выбора – он точно совпал с моим, что еще больше нас сблизило. Матери наши казались подругами, и я до сих пор помню удивленное лицо тети Вали, когда я ей читал собственное стихотворение, и как она благосклонно кивала головой и говорила комплименты моей матери. Тетя Валя была женщиной удивительно разносторонней, играла на рояле, увлекалась живописным искусством, смотрела артхаусное кино – в общем, баловала свои эстетические чувства, чего никогда не водилось в нашем доме. У нас, несмотря на интеллигентный налет, все было просто. Отец наш приехал из деревни и до конца так и не избавился от своих сельских замашек, которые иногда мне казались даже плебейством – экономил на всякой мелочи, тащил в дом хлам с мусорки, показавшийся полезною вещью, хохотал до невозможности сальным шуткам, звучащим из телевизора, бросал нож и уплетал одной лишь вилкой превосходные мамины обеды… А вот Федор Федорович, к которому моя мать и обратилась в итоге за излечением от душевного хаоса, был эстет до высшей степени. Никогда не позволял он себе, когда были гости, выйти из спальни без галстука, всегда был облачен в какой-нибудь легкий костюм светлосерого цвета. У него постоянно был на языке тонкий шарж или каламбур, в то время как мой отец басил, как из лавки, оглушая банальностями. Даже ругался он как-то совсем не обидно, словно заранее щадя собеседника, в чем бы тот ни был перед ним виноват. К жене своей он относился образцово, рыцарски. Всегда подавал ей руку, когда подъезжали в автомобиле, спешил открыть дверь. Ухаживал за ней, как за малым ребенком, если той случалось приболеть. Возил дочерей в художественную школу, не прекословя и даже радуясь этой нечаянной обязанности. И сама тетя Валя была такая нежная, с таким чувствительным, запоминающимся голосом, что когда она вела у меня уроки, в пору моего увлечения чешским языком, я готов был слушать ее не переставая, так она ловко и тщательно выворачивала фразы, так умудрялась похвалить, что ее фразы звучали уже заранее комплиментом, вдохновляя нерадивого ученика, каковым я и был, что уж греха таить. Но главное ее достоинство заключалось, по моему мнению, в ее младшей дочери. Старшая тоже вполне удалась, но меньшая удалась особенно. Варя, Варенька, Варюша – это теплое имя как будто щемит меня, как будто теплое молоко разливается по груди. Мне до сих пор кажется, что она пробегает перед моими глазами, вместе с сестрой – две маленькие девочки в беленьких платьях. Я захожу в мамин кабинет, а они убегают куда-то в даль коридора, в темноту, и звонко катится по пустоте их смех, как перекати-поле.