Курский перевал
Шрифт:
— Это что же, вроде заговора? — усмехнулся Слепнев.
— Конечно! — задорно воскликнула Галя. — Критику на вас наводить будем, чтобы не очень-то нос задирали.
— Точно, Галя, — оживился Привезенцев, — мы в обиду себя не дадим.
— Милые вы мои, — восторженно прошептала Наташа, — а хорошо-то как! Озеро — и конца не видно! Рыбки там плещутся, сил набираются, утятки подрастают. Ведь это же благодать, озеро это наше!
— Тихо, — легонько подтолкнул Слепнев Привезенцева, — в эту минуту рождается новый председатель колхоза.
XIX
Четыре странички бисерного почерка Веры
Нина еще раз жадно перечитала письмо подруги юности. Нет! Никакой ошибки! Никакого обмана и ложных иллюзий! Все правда! Долгожданная, светлая правда! Жив, жив Сережа Поветкин! Год назад он был в Москве, заходил к Вере домой, говорил с нею. А зимой, прошлой зимой вместе с Петром Лужко воевал на фронте и теперь чуть ли не каждую неделю присылает Вере и Петру письма. Жив Сережа, жив и ничего не забыл, все помнит и хранит. Два года, все эти два года войны он разыскивал ее и не мог найти. Как это не мог? Почему не мог?
Нина не заметила, как по щекам потекли слезы и соленой горечью скатились в уголки рта. Она всхлипнула, сквозь застилавший глаза светлый туман посмотрела на письмо и улыбнулась и осуждающе, и радостно, и виновато.
Дурочка! Где же он мог найти тебя, когда ты и сама не знала, кто ты есть сегодня и что будет с тобой завтра? Ты же в мире была вроде невидимое «ничто», и настоящую тебя знали всего несколько человек, да и те и хотели всей душой, но не могли сказать, где ты и что с тобой.
А он ждал, надеялся, разыскивал. И Вера искала и Петро… Бедный Петро! Инвалид, без ноги, на протезе… А может, и с Сережей что? Нет, нет! Этого не случится, не может случиться!
Нина, как в полусне, встала с замшелого пенька, торопливо поправила волосы. Косые лучи послеобеденного солнца упрямо пробивались сквозь толщу густого сосняка. Легкие блики мягко скользили по иглистому ковру прошлогодней хвои. Изредка в разморенной тиши леса, едва уловимо возникая, тут же замирал ласковый перешепот ветвей. В густой тени узенькой просеки Нина увидела Васильцова. Видимо не замечая ее, он шел неторопливо, в раздумье склонив лысеющую голову. В военном обмундировании, без погон, в ярко начищенных сапогах и с командирской сумкой в руке, он был совсем не похож на того Степана Ивановича, который вывел ее из Орла.
— А-а-а, Ниночка… — увидев ее, приветливо улыбнулся Васильцов и, мгновенно погасив улыбку, спросил: — Получили? От него?
— Нет, — в порыве радости встряхнула головой Нина и, словно оправдываясь за неладный ответ, тихо добавила: — От подруги, от Верочки. Жив он, жив, Степан Иванович! — захлебываясь словами, торопливо выговорила она, устремляясь к Васильцову. — Воюет на фронте! Меня разыскивал… Но война же, понимаете, везде
отвечали, что я… Что про меня… Неизвестно…— Рад за тебя, дочка, — мягко пожал ее трепетные пальцы Васильцов. — Уверен, что будешь счастлива.
— Буду, буду, Степан Иванович! — с жаром воскликнула Нина. — Все прошло… Теперь все другое будет.
Васильцов пристально смотрел на ее разгоревшееся лицо, и какое-то гнетущее предчувствие охватило его. Он отпустил ее руку, отвел свой взгляд от ее наполненных счастьем сияющих глаз и встревоженно подумал:
«Нельзя тебя на задание сегодня пускать. Ты взволнована, и это может погубить тебя».
— Тебе, Нина, отдохнуть нужно, — мягко сказал он, опять беря ее руку, — ты столько пережила, столько ожидала этого…
— Нет, нет, — с обидой и мольбой перебила его Нина. — Мы же идем сегодня. Я пойду, обязательно пойду. У меня сейчас столько сил, — спокойнее и тверже продолжала она, глядя на Васильцова уже совсем другими — требовательными и решительными — глазами. — Мы готовились. Все идут. Я понимаю, что будет трудно, но это нужно, это важно. Там, — резко взмахнула она рукой, показывая на восток, — на фронте, наше задание, может, не одну жизнь спасет. — Она смолкла, сурово сдвинув брови, и вдруг улыбнулась, до наивности просто и бесхитростно, и с дочерней откровенностью воскликнула: — Да что вы, в самом деле, Степан Иванович! Все пойдут, а я останусь. Да ни за что на свете!
Этот откровенный, искренний порыв победил Васильцова. С нежной радостью смотрел он на нее и думал о своей дочке.
— Только, Степан Иванович, вот это разрешите с собой взять, — показывая письмо, умоляюще попросила она, — я понимаю, я знаю, нельзя это. Идешь на задание — ничего личного. Но это… Это я не могу оставить.
Группа Артема Кленова из партизанского лагеря ушла первой. В прозрачных июльских сумерках безмолвно шагали позади Артема Сеня Рябушкин, Нина и Кечко. Узкая лесная просека глухим коридором скатилась к тихому и задумчивому ручью с обильной россыпью белых лилий, поднялась на взгорье и, пропетляв километров шесть по чахлому мелколесью, оборвалась у кочкастого болота.
— Передохнем, — остановился в густом кустарнике Артем и мягко опустил на мшистую землю мешок с толом, — да и покурим последний раз.
— И мне, что ль, задымить? — деловито сдвинув жиденькие брови, с озабоченной серьезностью проговорил Сеня. — Где наша не пропадала!
Улыбаясь, Нина ожидала строгого окрика Артема, никогда не позволявшего пареньку баловаться куревом, но тот молча подал Сене кисет и свернутую гармошкой газету. С видом заправского курильщика Сеня оторвал клочок газеты, захватил щепоть табаку и худенькими пальцами начал неумело мастерить самокрутку.
— Брось щас же! — гневно выкрикнул всегда равнодушный Кечко. — Брось, тебе говорят!
— Пусть побалуется, — ласково вступился за своего питомца Артем, — табачишка-то дрянненький, трофейный. От него и дите малое не закашляется.
— Да нет, я так просто, попробовать, что за курево фрицы применяют, — равнодушно сказал Сеня и, едва коснувшись губами самокрутки, презрительно отбросил ее. — Ух, и дрянь же! Вот бы нашего, елецкого, самосадика! Хватнешь — и душа в пятки!
Ни Артем, ни Кечко, казалось, не слышали его слов. Они лежали на траве, подложив под головы свои мешки, и раз за разом часто затягивались табачным дымом.