Курский перевал
Шрифт:
— Не егози, не егози. Угомонись малость.
В ответ Валя только улыбнулась и, открыв дверь, замерла. В проем входа в землянку лился могучий поток света, а вверху, на светлой голубизне неба, полыхали розовые отсветы всходившего солнца. Над землей стояла удивительная тишина. Валя прислонилась к двери и, закрыв глаза, жадно вдыхала прохладный воздух.
— Разрешите? — услышала она негромкий голос и, открыв глаза, увидела того самого лейтенанта-пулеметчика, с которым она дважды почти рядом сидела на комсомольском собрании и на груди которого алел орден Красного Знамени. Фамилия его была, кажется, Дробышев.
— Вы ранены? — устремилась к нему Валя.
— Царапнуло маленько, — морща веснушчатое
— Так проходите, проходите, что же вы остановились! — чувствуя необычный прилив сил, сказала Валя и смолкла, только сейчас заметив, что рукав гимнастерки лейтенанта разорван, а на правом плече темнело пятно. — Марфа Петровна, товарищ лейтенант ранен! — крикнула она в землянку и, схватив правую руку Дробышева, прошептала: — Скорее, скорее, проходите, пожалуйста.
— Да, что вы, что вы, — смущенно бормотал Дробышев, — какое там ранение! Две царапины, и все.
Опередив Марфу, Валя сама сняла с левой руки Дробышева неумелую, наспех наложенную повязку и ахнула.
— Где же маленько? Рана-то какая, Марфа Петровна!
Степовых омыла спиртом запекшуюся на руке кровь, и Валя увидела кусочек зазубренного металла, выступавшего над посинелой кожей.
— И ничего особенного, — проговорила Марфа. — Из-за чего охать-то? Маленький осколочек, и только.
Она подцепила осколок, качнула его, отчего по всему телу Вали пробежала дрожь, и резко дернула.
— Вот и все, — улыбаясь, подала она Дробышеву кусочек металла величиной с подсолнечное зерно, — берите на память. После войны детям показывать будете. У вас дети-то есть?
— Какие дети? — растерянно улыбнулся Дробышев.
— Какие? Да самые обыкновенные. Что, и жены нет?
Дробышев с серьезным, сосредоточенным видом отрицательно покачал головой.
Второй осколок, немного побольше, впился в шею лейтенанта.
Пока Марфа извлекала его, обрабатывала и перевязывала раны, Валя не могла шелохнуться. Ей казалось, что Марфа работает слишком грубо и Дробышев испытывает невыносимые муки. Но сам лейтенант мужественно переносил все. Даже когда Марфа вырывала осколки, ни один мускул не дрогнул на его лице. Лишь зрачки светло-голубых глаз то сужались в крохотные точки, то расширялись.
«Какой он мужественный, — восхищалась Валя, — настоящий командир, настоящий комсомолец!»
Что там было-то? — наложив последнюю повязку, спросила Марфа.
— Фрицы высотку отвоевать хотели, — серьезно сдвинув выгоревшие брови, заговорил Дробышев, — ночной атакой, внезапно. Подползли к нашей проволоке, а секреты обнаружили их. Ну и пошла пальба. Мы их пулеметным огнем, они на нас — артиллерию и минометы. Вот и бились всю ночь.
— Это из-за какой-то высотки и столько крови? — горестно покачала головой Марфа.
Высотки! — обиженно воскликнул Дробышев. — Да эта высотка нам дороже целой горы!
— И все же высотка, — вздохнула Марфа и строго добавила: — А вы, товарищ лейтенант, на полковой медпункт идите. Полежите там недельку, отдохните…
— Никаких лежаний! Хватит, в госпитале наотдыхался.
— Товарищ раненый! — прикрикнула Степовых, но Дробышев махнул здоровой рукой, крикнул: «Спасибо за все!» — и выскочил из землянки.
«Вот молодец!» — чуть не прокричала вслух Валя, с восхищением глядя вслед лейтенанту.
— Валька, — погрозила пальцем Марфа, — смотри у меня! Ишь какая резвая! То ревела, как дуреха, а завидела лейтенантика смазливого и заегозила.
— Что вы, Марфа Петровна! — потупилась Валя. — Я совсем ничего, я как всегда…
XXI
Из дома Андрей Бочаров возвратился под Первое мая. Узнав, что генерал Решетников уехал в войска, он торопливо помылся и пошел в оперативное управление штаба фронта.
— Вернулся? —
встретил его вечно озабоченный Савельев. — Обстановкой интересуешься? Идем ко мне, дам карту, дам последние данные. А сам, прости, спешу, вот так занят, — провел он рукой по горлу и увлек Бочарова за собой.С первого взгляда на карту оперативной обстановки Бочаров понял, что за время его отсутствия на фронте произошли крупные изменения. Общая линия фронта, создававшая Курский выступ, осталась прежней. Курск с его крупным узлом железных, шоссейных и грунтовых дорог был центром, который с трех сторон полукольцом охватила огненная дуга. И только со стороны Воронежа противник не угрожал Курску. Всего месяц назад это огромное пространство Курского выступа было пусто. Даже на самом переднем крае, где наши войска стояли лицом к лицу с противником, змеились только коротенькие обрывки траншей, с большими промежутками между ними, кое-где испятнанными реденькими окопами. Теперь же по всему переднему краю проходила сплошная, в рост человека, траншея. Позади нее вились вторая, третья, а во многих местах четвертая и пятая траншеи, соединенные сетью ходов сообщения. Это была главная полоса обороны, которая должна выдержать первый и решающий удар противника. Позади этой полосы, все ближе и плотнее окаймляя Курск с севера, запада и юга, темнели траншеи второй и третьей оборонительных полос.
Никогда еще Бочарову не приходилось видеть столь сложной и прочной системы обороны. И все это было сделано в поразительно короткий срок. Почти десять миллионов метров траншей и ходов сообщения было отрыто на прямоугольнике Курского выступа.
«Если все это вытянуть в одну линию, — подсчитывал Бочаров, — то глубокая канава, по которой, не пригибаясь, может пройти человек в полный рост, протянется через всю Европу и Азию, от Атлантического до Тихого океана».
Не менее потрясающи были и другие цифры. Всю эту сложную систему траншей прикрывали семьсот километров проволочных заграждений, почти полмиллиона противотанковых мин и триста тысяч зажигательных бутылок.
Пораженный гигантским размахом инженерных работ, Бочаров с восхищением смотрел на карту и мысленно повторял:
«Да, это сила, это мощь, несокрушимая, непреодолимая оборона».
Но восторг Бочарова сразу же померк, как только он углубился в изучение противника. Курский выступ сжимали две мощные группировки немецких войск. Непосредственно на фронте вражеских войск было сравнительно мало. Зато в ближних тылах, в двух-трех десятках километров от линии фронта, грозно синели кружки и овалы, обозначающие танковые, моторизованные и пехотные дивизии. Они, как два гигантских молота, с севера и с юга нацелились на Курск. А разведывательные сводки одна за другой сообщали о подходе в район Орла и Белгорода все новых и новых вражеских войск. Особенно тревожны были донесения партизан. Они сообщали, что все железнодорожные узлы во вражеском тылу забиты воинскими эшелонами. День и ночь по всем магистралям с запада на восток идут танки, артиллерия, пехота. На аэродромах скопились сотни самолетов. Прифронтовые склады и базы до предела заполнены боеприпасами и горючим. А с запада все подходят и подходят новые транспорты.
Скрытой угрозой веяло от каждого документа разведки. Читая и перечитывая их, сравнивая теперешнее положение с недавним прошлым, Бочаров отчетливо видел, как осложнилось положение на фронте. Даже не искушенный в военном деле человек, имея у себя документы, которые изучал Бочаров, мог твердо сказать, что неумолимо приближается начало решающих событий.
— Вернулись? — услышал Бочаров стремительный говорок Решетникова. — Как дома?
— Отца похоронили, — проталкивая опять подступивший к горлу комок горечи, ответил Бочаров и, пожав руку Решетникова, тихо добавил: — И дочь родилась.