Курская дуга
Шрифт:
Иван подполз к Телушкину. Он был ранен осколком в руку. Сержант перевязал ему рану.
— Вернись!
Но Селиверстов пополз вперед. Телушкин осмотрелся.
«Где же «фердинанд»? Ушел!» — решил сержант.
Неожиданно вблизи раздался сильный отрывистый выстрел, взметнулось пламя — и Телушкин увидел самоходное орудие.
«Почему открыт люк?» — удивился сержант. И все понял. Из круглого, как луна, люка гитлеровцы выбрасывали стреляные гильзы. Телушкин по-пластунски подобрался к «фердинанду». «Только бы не промахнуться!» В траву упала стреляная гильза. Сержант поднялся, бросил бутылку
Ивану Селиверстову не повезло. У самого окопа его догнала шальная пуля, ужалила в ногу. Не успел он оглянуться, как получил третье ранение, осколок оцарапал шею.
Иван стиснул зубы. Бледный и окровавленный, спустился в окоп.
— Иди в тыл! — крикнул ему Тихон.
— Что? — Иван нахмурился. — Что?
Примостившись в углу, он разрезал ножом голенище. Тихон сделал брату перевязку. Телушкин потребовал, чтобы Иван шел в санбат, но тот отказался.
Иван не чувствовал боли. Его только знобило. Он попросил брата свернуть цигарку и затянулся крепкой махоркой. Он был зол и думал о том, что по-глупому ранен и невелика была его отвага — бросить в уже горящую самоходку еще две бутылки с горючей жидкостью.
Но он удивился, когда в руки к нему попал боевой листок. Иван прочел: «Передай по цепи» и чуть ниже:
«Молния! Горит фашистская броня! Гвардейцы Телушкин и Селиверстов Иван подожгли самоходную установку «фердинанд». Равняйтесь на них. Слава героям!».
Нагнувшись, сержант ткнул пальцем в рисунок. Гитлер прибивал гвоздем к танку облезлую шкуру «тигра». Полосатая шкура треснула, и, словно кишки, вывалились на землю изогнутые длинноствольные пушки. Химическим карандашом кто-то четко написал: «Пусть помнят фашистские волки, что мы герои Дона и Волги». И красным карандашом — «Сталинградцы, не отступать!» И кто-то кровью: «Не отступим!»
Боевой листок пошел по рукам. Тихон Селиверстов передал его в соседний окоп.
«Что я сижу, пора за дело приниматься», — подумал Иван. Ему стало нехорошо; он закрыл глаза, словно сквозь сон услышал голоса, треск автоматов, взрывы гранат. Когда он очнулся, в окопе шла рукопашная схватка. Телушкин и Тихон отчаянно боролись с гитлеровцами. Иван схватил кого-то за волосы.
— Чья голова? Чья? — И вдруг Иван вспомнил: «Недавно все стриглись под машинку» — и нанес удар саперной лопатой. В ту же секунду Иван почувствовал, что наткнулся грудью на что-то острое, и упал.
Когда он снова пришел в себя, то с тревогой поискал глазами брата и Телушкина и, не найдя, обрадовался. В окопе лежали убитые гитлеровцы, близко гудели танки, рвались тяжелые мины, гремело грозное раскатистое «ура». «А что, если придут гитлеровцы? — Иван нащупал рукой противотанковую гранату. — Только бы хватило силы». Он услышал топот ног, связисты прыгнули в окоп. И сейчас же из-за выступа показался комроты. Он нагнулся, прижал к уху телефонную трубку.
— Товарищ подполковник, вы меня слышите? — говорил Бунчук. — Это я! Положение на переднем крае? Восстановлено!
«Хорошо», — подумал Иван и прислушался.
— Что? Быть готовым? — спрашивал Бунчук и, оторвавшись от трубки, кому-то бросил: — Федотов предупреждает, на горизонте замечены подозрительные клубы пыли…
16
Седлецкий
ерзал на лавочке. Ему не терпелось узнать новости. Как назло, Гайдуков долго не возвращался из оперативного отдела.«Видно, плохи наши дела, — прислушиваясь к бомбежке, размышлял Седлецкий. — Как бы еще не попасть на Курской дуге в «котел»?!»
Мысль об окружении пугала Семена. Поеживаясь, словно от холода, он вспоминал Барышевские болота — топкие, непроходимые. Забрызганные грязью брошенные грузовики. С огромными овчарками рыскающих всюду эсэсовцев. Треск автоматов, крики раненых. Осветительные фонари, ночную бомбежку и неистовое сверканье ракет.
После Барышевского окружения Седлецкий выработал свою тактику.
Выезжая на передовую, он непременно попадал в штаб армии, потом заглядывал в редакцию армейской газеты и, окончательно «уточнив обстановку», ехал отыскивать второй эшелон дивизии.
Первым делом Седлецкий наносил визит в санбат, записывал рассказы раненых пулеметчиков, снайперов, минеров. Сделав «заготовки» для будущих стихов и очерков, он рыскал по второму эшелону, завязывал знакомства с интендантами. Остроумный и находчивый спецкор брал этих людей мертвой хваткой. Консервы, спички, мыло, рис, шоколад, папиросы не переводились у Седлецкого. Ему часто наливали в баклагу спирт, но тут, к удивлению кладовщиков, он говорил:
— Не люблю, когда фляга шумит, как детская погремушка, — и выливал спирт в бочку.
Седлецкий не терпел спиртных напитков.
Закрепившись на рубежах второго эшелона, он делал короткие вылазки в первый. Если там находилось высокое начальство, Седлецкий из кожи лез, искал любой повод представиться. Он молодцевато входил в блиндаж, четко козырял:
— Капитан Седлецкий, поэт, спецкор фронтовой газеты. Пришел получить дальнейшие указания, посоветоваться.
Потом в кругу журналистов, когда вспоминались разные истории, Седлецкий бесцеремонно обрывал рассказчика:
— Ты погоди… — и загадочно улыбался. — Однажды меня принял сам генерал…
Наступала тишина. Все внимательно слушали. И только майор Солонько бросал какую-нибудь шпильку.
Вспомнив о Дмитрии, капитан с яростью раздавил мохнатую гусеницу, переползавшую тропку. «Заносчивый мальчишка… И уже открыто копает мне яму. — Седлецкий старался забыть недавнее редакционное совещание и никак не мог. — Все-таки выставил меня на посмешище этот мальчишка… С ним еще придется столкнуться!.. Я старый боевой конь, с крепкими копытами. Солонько надо проучить, и как следует! Не будь его, — продолжал злиться Седлецкий, — Вера иначе отнеслась бы к моему признанию… Но она еще пожалеет!»
Злость капитан сорвал на шофере.
— Ну-ка, слезай ты с этой дурацкой крыши! — напустился он на Ковинько. — Хватит там торчать. Думаешь, снова бомба попадет в дом командующего? Слезай!
— Что вы, товарищ капитан, у меня и в мыслях такого нет, — нащупывая ногой лестницу, с укоризной отвечал Ковинько.
— Нечего тебе на крыше аистом сидеть. Ты что, воздушного боя не видел? Лишний раз машину проверь да осмотри все. Шины не спустят?
— На полуторке скат новый, как звон. Не подведет. А если с воздуха трахнет, так ничего не попишешь.