Купленная невеста
Шрифт:
Проводивъ барина и еще разъ потолковавъ съ Порфиріемъ, Шушеринъ отправился къ Латухину. Это было воскресенье, и Латухинъ въ лавку не выходилъ.
Съ поклонами встртилъ молодой купецъ своего «благодтеля» и повелъ въ горницы. Привтливо смотрли чистыя горницы новаго дома; до бла вымытый сосновый полъ блестлъ и лоснился; цвтные ковры-дорожки шли изъ комнаты въ комнату; чинно стояли по стнамъ стулья краснаго дерева, обитые краснымъ штофомъ; звонко пли на окнахъ канарейки. Самымъ дорогимъ и цннымъ украшеніемъ чистыхъ, свтлыхъ комнатъ были старинныя иконы въ золотыхъ и серебряныхъ съ каменьями окладахъ; иконы были расположены и по угламъ, въ кіотахъ краснаго дерева, и по стнамъ, идущимъ отъ переднихъ угловъ; серебряныя,
Шушеринъ съ достоинствомъ вошелъ въ гостинную горницу и слъ на узкомъ жесткомъ диван съ прямою и высокою спинкой полированнаго краснаго дерева. Понюхавъ табаку, онъ глубоко вздохнулъ и значительно взглянулъ на Латухина.
— Дло наше, любезный Иванъ Анемподистовичъ, приняло оборотъ не весьма благопріятный, — проговорилъ онъ.
Красивое румяное лицо молодаго купца, опушенное темнорусою бородкой и вьющимися усиками, покрылось мертвенною блдностью.
— А… а что такое случилось, Ефимъ Михайловичъ? — прерывающимся голосомъ спросилъ онъ и стиснулъ положенныя на колняхъ руки.
— А случилось, любезный мой, то, что я предугадывалъ: баринъ приказалъ показать ему Надюшу.
— Господи!..
— Да, препона большая. Надюша столь прекрасна, что непремнно прельститъ Павла Борисовича.
Латухинъ поднялъ руки, схватилъ себя за курчавые напомаженные душистою розовою помадой волосы и застоналъ.
— Эхъ, не сносить мн тогда головы, Ефимъ Михайловичъ! — воскликнулъ онъ. — Пропадомъ я пропаду, сгину, какъ пылинка, какъ синь-порохъ!
— А ты въ преждевременное отчаяніе не приходи, Анемподистычъ, вотъ что, — солидно и внушительно замтилъ Шушеринъ. — Ежели я за твое дло взялся, такъ я его обдлаю.
— Батюшка, Ефимъ Михайловичъ, благодтелъ!..
Латухинъ, какъ и Порфирій, бросился къ ногамъ Шушерина.
— Будь ты мн отцомъ роднымъ, спаси ты меня отъ погибели! Не жить мн безъ Надюши!
Шушеринъ поднялъ молодого купца и усадилъ его.
— Сиди и слушай, — сказалъ онъ. — Я твою Надю барину не покажу.
— Какъ?
— Слушай. Показать ему — значитъ наврное отнять у тебя, объ этомъ и толковать нечего. Но нельзя и не показать, ибо барской воли моего господина я ослушаться не могу. Что же сдлаетъ Шушеринъ? А Шушеринъ сдлаетъ вотъ что: онъ покажетъ барину другую двушку. Понялъ?
— Понялъ, батюшка, понялъ благодтель! — радостно воскликнулъ Латухинъ. — Некрасивую, старую покажете вы ему?
— Нтъ. Баринъ наслышанъ, что Надежда красива, да и понимаетъ онъ, что купецъ на безобразной не женится и тысячу двсти за нее не дастъ. Требуется показать ему пригожую и я такую нашелъ.
— Въ дворн?
— Нтъ. Въ нашей Лавриковской дворн баринъ всхъ знаетъ, а въ Чистополь подходящихъ нтъ. Покажу я ему ту сиротку Машу, твою сродственницу, которая у тебя въ дом живетъ. Надо ее, Ванюша, уговорить, этимъ ужъ ты со своею матушкой займись.
— Благодтель вы мой, опасно вдь это, — проговорилъ озабоченный Латухинъ. — Маша согласится, она добрая, она любитъ и меня, и Надю, ну, а если барину-то она приглянется да онъ ее у себя оставить?
— Предвидлъ я все сіе и на все отводы знаю. Первое дло, Маша барину не понравится: его образованный вкусъ требуетъ особъ французскаго жандрія, — воздушныхъ и нжных, деликатнаго тлосложенія, а
Маша хотя и благолпна, но весьма увсиста и кругла; онъ такихъ не обожаетъ. Это первое дло; второе дло, можно Машу послать домой и объявить, что такая-то двица скрылась, объявить ее въ бгахъ.— Это можно сдлать и теперь съ Надей.
— Никоимъ образомъ нельзя: увидавъ Надежду, баринъ отыщетъ ее на дн моря, а не показавъ ему, объявитъ ее въ бгахъ, значитъ не получить вольной, между тмъ, какъ отъ Маши, ежели она и приглянется ему, онъ отступится и, поломавшись, дастъ вольную. Да не понравится ему твоя Маша, это я ужъ знаю, ибо хорошо знаю аматёрство барина. Положись, Иванъ Анемподистовичъ, на меня, я все сдлаю, только не будь ты скупъ и не обижай Шушерина.
— По вкъ твой слуга, Ефимъ Михайловичъ! — воскликнулъ Латухинъ.
III
Мать Латухина, степенная, сановитая и важеватая Лукерья Герасимовна, явилась въ гостиную съ угощеніемъ, сопровождаемая дородною бабой служанкой. На кругломъ «вощаном» стол покрытомъ блою, какъ снгъ, камчатскою скатертью, появился пузатый, ярко вычищенный самоваръ, окруженный аттрибутами чаепитія; тутъ же были поставлены тарелки съ калеными орхами, съ орхами кедровыми и грецкими, съ мятными и сусальными пряниками, съ моченою брусникой въ меду, съ вареньями, съ закусками, а вокругъ чинно выстроились граненые графинчики съ наливками, съ французскою водкой, съ душистою «запеканкой». Громадный румяный пирогъ съ яйцами занималъ чуть не половину стола.
— Просимъ милости хлба-соли откушать, батюшка, — съ низкимъ поклономъ обратилась Лукерья Герасимовна къ гостю.
— Былое дло, сударыня, былое дло, не извольте утруждаться, — отвтилъ Шушеринъ.
— Какое ужъ утружденіе, батюшка, чмъ богаты, тмъ и рады. Пожалуйте. Проси, Ванюша, гостя дорогого не побрезговать.
— Ефимъ Михайловичъ, просимъ, сударь покорно, отвдайте, закусите, чмъ БогЪ послалъ, — тоже кланяясь, просилъ Латухинъ.
Посл необходимыхъ для поддержанія этикета отговорокъ Щушеринъ подошелъ къ столу. Хозяева угощали изо всхъ силъ, гость церемонился и отказывался, и въ этомъ занятіи прошло около часу, но когда крпкая душистая «запеканка» — простаго Шушеринъ не пилъ, — зашумла у гостя въ голов, онъ забылъ этикетъ и принялся и за пирогъ и за закуски. Насытившись, онъ съ аппетитомъ сталъ пить чай. Дловой разговоръ, прерванный угощеніемъ, возобновился. Лукерью Герасимовну посвятили въ тайну придуманнаго Шушеринымъ «подвоха». Она испугалась было, но Щушеринъ совершенно успокоилъ ее.
— Увидитъ вашу Машеньку, — говорилъ онъ, — и отпуститъ съ миромъ и вольную подпишетъ, ну, и за свадебку тогда, а ежели бы, паче всякого чаянія, онъ, баринъ мой, Павелъ Борисовичъ, господинъ Скосыревъ, облюбовалъ мнимую Надежду, сирчь Машу вашу, такъ все въ нашихъ рукахъ, досточтимая Лукерья Герасимовна. Баринъ-то, гвардіи то поручикъ Павелъ Борисовичъ Скосыревъ, у меня вотъ гд.
Шушеринъ сжалъ кулаки и вытянулъ руки, какъ кучеръ.
— Вотъ онъ гд у меня. Хочу, такъ поверну, хочу, такъ, хочу, назадъ попячу. У Шушерина въ голов кое-что есть, Шушеринъ на три аршина въ землю видитъ, такъ не съ нимъ барину воевать. Онъ и покричитъ, онъ и ногами потопаетъ, онъ и нагайку со стны сниметъ, а сдлается-то по моему!
— Врю, батюшка, врю, — заговорила Лукерья Герасимовна, — наслышаны про то, что господинъ вашъ превелико васъ уважаетъ, такъ вотъ вы и уговорили бы его Надюшку то отпустить безъ обмана. И грха не было бы, и не столь опасливо.
— Не въ силахъ моихъ сіе, матушка.
— Почему, благодтель?
— А потому, что, увидамши Надюшу, баринъ воззрится на нее и воспылаетъ превеликой любовью, а ужъ ежели человкъ въ любовный жаръ вдарится, такъ съ нимъ никто сладить не можетъ, ибо сіе блажь и великое уму помраченіе. Нельзя ему Надежду показать, никоимъ образомъ нельзя.