Кубанская Конфедерация
Шрифт:
— Кто из вас командир разведчиков с Кубани?
Голос генерала звучит глухо и устало. Я делаю полшага к нему навстречу и представляюсь:
— Капитан госбезопасности Кубанской Конфедерации Александр Мечников.
Я ожидаю, что будут какие‑то расспросы относительно моих целей и положения дел в мире. Но, видимо, Шарипова это нисколько не интересует, и он задает новый вопрос:
— Вы хотите попасть в Москву и получить возможность переговорить с нашим диктатором?
— Так точно!
— Сколько с тобой людей?
— Одна рота, сто двадцать бойцов.
Генерал что‑то пробормотал себе под нос, оглянулся на стенку, подле которой его солдаты
— Через неделю твой отряд должен быть на въезде в Парголово. Так и быть, отправлю вас с первым же караваном на столицу, а там — всё в ваших руках. Мне вами заниматься неинтересно, других, более важных дел выше крыши.
— Понятно. Через неделю мой отряд будет в Парголове.
Шарипов чуть кивнул и направился в другой угол подвала, а мы остались на месте. Непонятная ситуация: ни здравствуйте, ни до свидания, ни как дела. Три вопроса и одно решение. Складывается впечатление, что я попал в какую‑то психоневрологическую клинику, где явно нездоровые на всю голову люди живут по каким‑то своим, только им одним известным законам. Остаётся надеяться, что в Москве всё будет иначе и там нас встретят нормальные граждане, а не мясники вроде этого непонятного генерала.
Нас никто не отпускал, и о том, что аудиенция окончена, не извещали. Осталось только стоять на месте, ждать дальнейшего развития событий и наблюдать за работой доморощенных палачей из спецвойска, которые чем придётся избивали своих пленников и задавали им одни и те же вопросы. Где ваш лагерь? В ответ бульканье. Лежащий на бетонном полу человек, пожилой мужичок, может, и был бы рад ответить, но у него это не получается. Новые удары, мужичка бьют палками и ногами, разбивают ему все жизненно важные внутренние органы и за минуту превращают в кусок мяса. Где ваши схроны? Сколько вас? Кто вам помогает? Ответа нет. Пленник умер.
Гатчинцы смотрят на меня, а я на них. Для чего к пленным коммунарам применяются такие жёсткие меры, мне и офицерам непонятно. Мы разведчики, и тоже умеем быть жестокими ради того, чтобы быстро получить ценные сведения, но то, что мы видим, — это просто бессмысленное месилово, которое не приносит москвичам ничего, кроме страха горожан и ненависти тех, у кого хватило силы воли на поступок и уход в лес. При такой политике генерала Шарипова скоро здесь полыхнёт так, что спецвойско столкнётся с дубиной народной войны и, скорее всего, оно потерпит поражение.
— Извините, — к нам подскочил порученец, — генерал задержал. Пройдёмте наверх.
По всё тем же крутым ступеням мы выходим наружу, вдыхаем полной грудью свежий воздух, идём к бараку, где мы жили и где остались наши лошади, и я спрашиваю порученца:
— Тебя как зовут, парень?
— Миша Закая, — ответил он. — А что?
— Надо знать, с кем говоришь, вот и спросил. Скажи мне, Миша, для чего пленников так тупо бьют и на горожан виселицами ужас наводят?
— Что, думаете, мы безмозглые садисты? — усмехается порученец.
— Мелькала такая мысль.
— Мы не моральные уроды, товарищ капитан, и то, что делается, — это стандартная практика, опробованная годами ещё с тех времен, когда наш лидер Степанов Московскую область в кулак собирал. Сначала ломается старый режим, уничтожается вся местная политическая элита, а народ лишают практически всего: урезают пайки, угнетают и загоняют под пресс. Граждане нас ненавидят, а спецвойско жёстко давит любое сопротивление или даже намёк на него. Наши солдаты напоказ всех вешают, калечат, бьют и занимаются всякой
грязной работой. Затем, как раз перед тем, как начнётся реальный мятеж всего местного населения, а мы этот процесс отслеживаем, из центра появляется добрый начальник. Этот высокопоставленный и солидный чин с кучей званий и регалий принимает жалобы населения. Генерала понижают в звании и отзывают из этого района куда подальше. Двух‑трёх солдат и десяток местных полицаев при большом скоплении народа расстреляют, местной элите и специалистам, которые уцелеют, вернут часть привилегий — и всё, после этого территория окончательно под нами. Наверху есть спаситель и заступник, который станет главой района, под ним все остальные, готовые исполнять его приказания, а отряд спецвойска, проклинаемый всеми жителями, возвращается на свою базу.— Это получается, как игра в доброго царя и злых военных, которые бесчинствуют по собственной тупости?
— Она самая. Как там у Некрасова: «Вот приедет барин, он нас и рассудит».
— Хм, мотив ваших поступков ясен. Благодарю за разъяснения.
— Не за что. Вы генералу понравились, так что можно и приоткрыть этот маленький секрет нашего рода войск, тем более что гатчинский Старик про наши методы давно знает.
— Странно, мы с ним разговаривали, и он об этом ничего не говорил.
Миша усмехнулся:
— Наверное, вам и помимо этого было о чём поговорить. Кстати, товарищ капитан, а у вас разве нет карательных войск?
— Нет. Госбезопасность все недовольство и сепаратизм в зародыше давит, а в тех анклавах, которые к нам присоединяются, войскам Конфедерации почти всегда рады.
— Хорошо вам, а у нас, как видите, всё несколько иначе. Нет времени на создание положительного имиджа и культурно‑экономическое проникновение на территорию близлежащих государственных образований, вот и приходится действовать быстро, кроваво и жёстко.
«Да уж, — подумал я в тот момент, — диктатуры разные бывают, и, когда наши олигархи шипят о том, что в Конфедерации попираются права человека, они не понимают того, что всё может быть гораздо хуже. Вот бы их сюда, в Сестрорецк, на перевоспитание, наверняка, если бы выжили хотя бы пару недель в местных условиях, потом всю жизнь на Симакова‑старшего как на святого с христианской иконы молились бы».
Мимо нас по дороге прошёл взвод солдат из спецвойск, и я обратил внимание на то, что ранее мне казалось простой случайностью: в частях спецвойска не было людей со славянской внешностью. Я посмотрел на молодого Закаю, который, видимо, всё же был каким‑то родственником полковника с парохода «Выборг», и спросил его:
— Миша, я смотрю, что в вашем подразделении сплошь азиаты и потомки кавказцев. Это случайность или как‑то связано с политикой вашего правительства?
— А вы не нацист, случайно? — улыбнулся он.
— С утра им не был, а теперь смотрю на вас и ваши методы и начинаю подумывать о вступлении в их ряды. — Я тоже улыбнулся в ответ.
— Это не случайность, товарищ капитан. На территории Москвы и области после чумы сложилось порядка семидесяти разных анклавов, и среди них больше половины по национальному признаку. Когда Степановым и его близкими соратниками разрабатывалась тактика карательных спецвойск, было решено сразу делить отряды по расовому типу. Русские бойцы давили поселения китайцев, кавказцев и потомков азиатских гастарбайтеров, которых в Москве до чумы было слишком много, а мы, кто не похож на славян, прессуем преимущественно русское население. Сами понимаете, как нас называют и какова ненависть людей к нашему роду войск.