Крымская война
Шрифт:
На кожаном излишне мягком диване, полуутонув в нём, сидела и кормила с блюдечка пышно-пушистую белую ангорскую кошку его жена. У неё была крупная фигура бретонки, зеленовато-серые глаза, светлые волосы, очень свежее тридцатилетнее лицо.
У дверей каюты стоял врач, невысокий толстый лысый человек пожилых лет. Он только что вошёл, вызванный из соседней каюты звонком мадам Сент-Арно, и глядел неопределённо-вопросительно на неё, на ангорскую кошку, на блюдечко и на длинного человека без мундира, в одной рубахе, небрежно вправленной в форменные брюки со штрипками, в мягких домашних туфлях.
Этот
— Господин Боше, посмотрите, что делает наш маршал! Он совсем выходит у меня из повиновения!
И мадам Сент-Арно почти с ненавистью взглянула на отставленный левый локоть мужа, торчащий в её сторону, как казачья пика.
— Господин маршал! — сделал два-три шага от двери Боше. — Вам надобно лечь в постель, господин маршал, а не стоять… тем более у окна… Из окна всё-таки немного дует, хотя оно и закрыто. Вам необходимо лечь, господин маршал!
— Ах, надоело уж мне лежать! — полуобернулся Сент-Арно.
— Но тогда, может быть, вы сели бы в кресло, господин маршал.
— Ах, надоело это мне тоже — сидеть! — прошипел маршал.
— Но если вы будете стоять так долго, у вас может опять начаться боль в желудке, господин маршал.
— Ах, оставьте вы меня в покое! Идите! — рассерженно обернулся Сент-Арно.
— Я отвечаю перед Францией за ваше здоровье, господин маршал.
— Идите же, идите, идите, когда я вам говорю это!
И Сент-Арно выпрямился и поднял костлявые плечи. Большие от худобы, чёрные, с болезненным тусклым блеском глаза стали жёстки и, пожалуй, страшны, рыхлый седой правый ус дёрнулся несколько раз от тика, а рука — тонкая безмясая рука полумертвеца, величественно поднявшись, указала на дверь.
Боше, наклонив лысую голову, вышел гораздо проворнее, чем вошёл. А Сент-Арно, простояв в величественной позе с четверть минуты, как-то сразу всеми костями скелета рухнул в обширное кожаное кресло, такое же топкое, как и диван, и тоже с подушкой, брошенной на спинку.
— Ну вот, начинается качка! — трагически прошипел он.
— Боже мой! Решительно никакой качки!.. Море совсем тихое, и мы точно едем в хорошей коляске по отличной дороге, — пыталась успокоить его мадам Сент-Арно, не отнимая, впрочем, блюдечка от мордочки уже сытой кошки.
Маршал откинул голову на подушку и закрыл глаза. Не открывая глаз, он проговорил вполне отчётливо:
— Десантная операция не удастся, нет!.. Я это предчувствую.
— Надо надеяться на лучшее, — беззаботно отозвалась она. — Я не сомневаюсь, что лорд Раглан знает, что он делает.
— Лорд Раглан?!
Странное действие производит иногда на людей, даже почти умирающих, одно слово. Сент-Арно открыл глаза, вызывающе подбросил седую голову, взялся двумя пальцами за острый подбородок, украшенный острой эспаньолкой, и сказал совершенно уничтожающим тоном:
— Ваш Раглан просто упрямый дикий осёл!.. Да! Осёл!.. Столько тысяч людей,
столько крепких новых судов он ведёт на полное истребление! Зачем?Зачем это, я вас спрашиваю?
— Он, конечно, знает это лучше, чем я. Разумеется, он исполняет приказ своего правительства.
— Приказ? Подобный приказ получен и мною от императора, но я… я вам говорил это… получил вместе с приказом и право его не исполнять, если нет шансов на выигрыш… И я высказался против экспедиции.
— Вам вредно говорить много и так волноваться! — заметила она, однако он продолжал, возвышая голос:
— Я был против, адмирал Гамелен тоже, и этот старый бурдюк — принц Жером — тоже был против… А у них, у англичан, адмирал Дондас, герцог Кембриджский, генерал Бургоин… Все, кто не потерял ещё головы, были против. И только этот упрямый однорукий осёл настоял на отправке войск!..
Вот мы увидим скоро, какими залпами своих пушек встретит нас Меншиков на берегу! Ведь всё это погибнет, — обвёл он кругом себя рукой. — Ведь все они пойдут туда, туда… вон туда, в море!
Он несколько раз подряд наклонил бессильную кисть руки с вытянутым указательным пальцем и сам внимательно всматривался в сложный рисунок ковра на полу, точно как раз под ним пенилось море, хотя каюта была на верхней палубе.
— Туда, в пучину, — с разбитыми черепами пойдут они… тысячи… вы представляете? — страшными глазами глядел он на жену, отрывая их с усилием от рисунка ковра.
— Если вы так убеждены в этом, то как же в таком случае мы с вами, — обеспокоенно спросила женщина, отставив, наконец, блюдечко и прижав кошку к груди.
— Мы? Мы ведь будем… высаживаться последними… Это значит, что мы… совсем не будем подходить к берегу… Я прикажу, чтобы наш корабль отвели дальше в море…
И Сент-Арно снова закрыл глаза, далеко вперёд вытянул прямые ноги и свесил голову на глубоко впалую грудь.
В это время лорд Раглан прохаживался рядом с генералом Броуном и адмиралом Лайонсом по палубе девяностопушечного корабля «Агамемнон».
Им, трём старикам, конечно, нужен был моцион, но палуба была завалена ящиками необходимого военного груза, и потому для прогулки оставалось очень мало места. Им, трём старикам, из которых самому младшему — Лайонсу — было уже шестьдесят три года, может быть, надо было и вообще отдохнуть от военной службы, но Англия была страной, упорно державшейся правила, что генералами и адмиралами только и могли быть люди, которым перевалило уже за шестьдесят.
Чины генерал-майора, генерал-лейтенанта и маршала так же, как и адмиральские чины, не продавались правительством и не покупались за большие деньги, как это было с остальными офицерскими чинами, а давались за особые заслуги отечеству, поэтому достигали их только в глубокой старости, и средний возраст английских генералов того времени был от шестидесяти двух до семидесяти пяти лет.
Лорд Раглан, главнокомандующий английской армией, разрешил себе ходить в штатском платье. На его широкой голове хорошо сидела жёсткая вытянутая спереди назад шляпа формы котелка; серое осеннее пальто было застёгнуто, и за борт его закладывал он пустой рукав, а левой рукой при ходьбе опирался на палку.