Крылья для ангела
Шрифт:
Тело почти не болело. Но поразило его не отсутствие боли, а то, что он вообще остался жив.
Дочь встрепенулась. По-хозяйски положила ему руку на лоб, на грудь. Должно быть, привыкла проверять на ощупь, теплый он или уже нет. Попробовала улыбнуться и прошептала:
– А Гейтс-то никаких денег нам не заплатил.
– Вздохнула.
– Сказал, что условия договора не выполнены. Хорошо еще, здание устояло.
Взглядом Чулков спросил ее: и что теперь?
– Судимся, - ответила дочь.
– Может, хоть часть удастся отспорить. Но пока без результата.
– А с крыльями, - оказалось,
– Сын вздохнул так, что у Чулкова сжалось сердце.
– За них теперь предлагают семьдесят миллионов.
Дочь внимательно посмотрела на Федора.
– Долларов, конечно.
– Нет, - проговорил Чулков и удивился, как ему удалось набрать в легкие столько воздуха, чтобы хоть что-то произнести.
– Никому не продавать. Нечестно...
И тут же провалился в сон, но теперь уже спокойный. Знал, видно, что не умрет. Ему еще рано было умирать. Следовало что-то сделать с крыльями. Здесь он главный. И сумеет это доказать, что бы жена с дочерью ни говорили.
Молодой человек в странной, похожей на банную шапочке поднялся, когда Чулков въехал на своей автоматизированной коляске в кабинет.
Он теперь редко покидал это кресло, не то что в прежние времена, когда он надеялся, что сумеет все-таки разработать переломанные кости. Сейчас ему оставалось надеяться лишь на то, что он уже не будет прикован к кровати так, как в последний год. И еще Федор рассчитывал, что сможет иногда выбираться в такие вот путешествия, пусть даже в коляске.
Ее, кстати, прислал Билл Гейтс после того, как выиграл процесс и вместо миллиарда заплатил только страховую премию. Запаса энергии для электромоторчика в коляске хватало, чтобы Чулков целый день мог разъезжать по дому и саду самостоятельно. Но Федор не выбросил и простое кресло, в котором его иногда возили жена или дочь. Сына он почему-то стеснялся.
Это была его первая вылазка из загородного особняка на берегу Волги в районе Барвихи, который приобрела жена, пока он был в коме.
Путешествие до Москвы из его нового дома, охраняемого, как небольшая крепость, оказалось для него трудным. Он уже с ужасом прикидывал, сумеет ли выдержать дорогу назад. Но оставаться в городе, чтобы переночевать, он не хотел.
В последнее время он полюбил сидеть в беседке, выстроенной на небольшом холмике, и ни о чем не думать. Он бессознательно пытался привести разбитое тело в состояние покоя, при котором боль становилась меньше.
– Святейший сейчас выйдет, - объяснил юноша в черном. И почему-то опустил голову. Сейчас многие старались на Чулкова не смотреть. Должно быть, то еще было зрелище.
Чулков кивнул и оглянулся на сына. Сначала он хотел взять с собой Гошу. Тот, когда они вернулись в Россию после полугодового восстановления в клиниках чуть ли не всего мира, принялся названивать каждый день, а через неделю уже снова нашел с дочерью Чулкова общий язык. Настолько, что теперь даже ночевал в ее комнате.
Но все-таки по зрелому размышлению Федор решил взять с собой сына, тем более что чемодан был на удивление легким. В нем ехали крылья.
Они лежали между специальными поролоновыми подкладками, и их все время охраняло трое-четверо молодых людей, которые на этот раз
остались на улице.Только крылья были сломаны, и летать на них никто теперь не сумел бы.
Патриарх вышел к Чулкову, глаза у него были усталые, как у Папы Римского. Он попробовал улыбнуться и сел напротив Федора в кресло с прямой деревянной спинкой, машинально сделав жест, словно хотел с ним по-церковному троекратно поцеловаться. Но не стал. Догадался, как это будет больно Чулкову.
– Ваше Святейшество, - начал Чулков, обозначив поклон, как его учили, я хотел бы передать эти крылья Патриархии.
– Он помолчал, поскольку в последнее время разучился говорить длинными фразами.
– Может быть, с вашей помощью... удастся их восстановить. Или хотя бы понять, почему они летали.
Чулков и сам не очень-то понимал, зачем пришел сюда. И почему выбрал Патриархию, а не какой-нибудь строгий научный институт.
Наверное, потому, что ему понравился Папа Римский. И хотя у русских другой Святейший, он все равно решил, что так будет лучше всего.
– Я знаю, зачем ты тут, сын мой, - вздохнул Патриарх.
– Мне кажется, такое открытие не может оставаться неизученным.
Ведь они летали, может, это новый принцип...
Патриарх снова грустно улыбнулся, подготавливая Чулкова к чему-то, что должен был сообщить, хотя ему и не хотелось этого делать.
– Создатель этих крыльев нам известен. Он уже лет двадцать делает такие крылья, перо к перу, безо всяких изменений. И раздает людям, которые соглашаются их принять.
Чулков вздрогнул.
– Двадцать лет?! Это не могло оставаться в тайне столько времени. Или Комитет?..
– Федор заволновался.
– Со мной они просто не успели...
– Никакого Комитета, - сказал Патриарх.
– Эти крылья, сын мой, не способны поднять в воздух человека.
Ледяная волна накрыла Чулкова, он даже о постоянных своих болях забыл.
– Но я ведь... Летал. И даже между небоскребами в Нью-Йорке пролетел бы, если бы не гангстеры, которые хотели меня похитить...
– Должно быть, - Патриарх вздохнул, - на это изобретатель и рассчитывал. Что все-таки найдет человека, который в них поверит.
Просто поверит. И тогда...
– Значит, если просто сделать такие же крылья, - Чулков погладил кожаный чемодан, который был достаточно высок, чтобы до него дотянуться, тогда...
– Вера трудна, иногда чрезмерно трудна для человека.
– Все-таки я не понимаю. Как? Почему?..
– Всегда ли нужно искать объяснений?
– Патриарх поднялся, сделав знак молодому мужчине в странной шапочке.
– Чудо необъяснимо, сын мой.
– А пуля, которая не убила меня в Париже, а пальба из пулемета?
Ведь гангстеры, когда поняли, что не смогут меня поймать, били в упор!
Тогда, в Нью-Йорке, Чулков этого не осознавал. Он понял это гораздо позже, после многократного просмотра видеозаписи того полета.
– Если ты мог летать, то такую мелочь, как умение останавливать пули, должен воспринимать спокойно.
Они помолчали. В то, что найдется еще какой-нибудь сумасшедший, который вдруг да сумеет взлететь на вере в крылья, Чулков почему-то сразу не поверил. К тому же за двадцать лет до него такого ни разу не случилось.