Чтение онлайн

Итальянец, вернувшись в отель на набережной Братства, прошел прямо в свою комнату. Он услышал, что кто-то ходит в соседнем номере.

Анджело поступил так, как делал каждый вечер, с первого же дня своего прибытия в отель: наклонился и стал глядеть в замочную скважину. Он вдруг задрожал, и его глаза загорелись алчностью.

Пароли увидел Жака Бернье, стоявшего против него возле маленького стола, на котором

лежал открытый чемодан. Возле чемодана, также раскрытый, находился кожаный саквояж очень маленького размера. Перед Жаком Бернье лежала кипа бумаг и несколько связок банковских билетов.

Он завернул деньги в платок, свернул его и завязал очень туго, желая уменьшить размер узелка.

— Тут триста сорок восемь тысяч франков, — проговорил он вполголоса, — мне хватит двух тысячефранковых билетов в бумажнике. Квитанция — в маленьком саквояже с остальными деньгами. Совершенно бесполезно класть их в карман. Ах да, письмо Сесиль!

Говоря сам с собой, Жак укладывал бумагу за бумагой в ручной сак.

— Готово, — прибавил он, закрывая его. — Завтра я закончу здесь свои дела, а послезавтра уеду, чтобы повидаться в Дижоне со старым другом Леройе.

Взяв кожаный саквояж, он положил его в чемодан, запер ключом, висевшим на кольце, и спрятал под изголовье.

Жак Бернье продолжал говорить сам с собой вполголоса, так как это вошло у него в дурную привычку в течение долгих часов забот и волнений об исходе процесса. Процесс выигран, а привычка осталась.

Он начал раздеваться, и через несколько минут огонь у него погас, а постель заскрипела под тяжестью тела.

— Уф! — проворчал Пароли, вставая и проведя рукой по лбу, покрытому потом. Вид кипы банковских билетов вскружил ему голову. Глубокая морщина пролегла между бровями. Мертвенно-бледное лицо приняло выражение суровой жестокости.

Немного спустя он сам улегся и в свою очередь погасил свечу. Анджело пытался уснуть, но мрачные мысли отгоняли сон, и за всю ночь он не мог сомкнуть глаз. Как только пробило четыре, Пароли вскочил, оделся, велел ночному слуге отворить выходную дверь, дал ему на чай, прошел набережную Братства и направился к вокзалу.

Итальянец вошел в зал ожидания и стал ждать выдачи билетов. Наконец послышался звон колокольчика, извещавший пассажиров об открытии кассы.

Пароли, заслышав звонок, бросился поспешно к кассе и взял билет второго класса в Дижон. Через минуту поезд уносил его к цели путешествия, куда он должен был прибыть, впрочем, только на следующую ночь.

Было восемь часов утра того самого дня, когда итальянец сел в Марселе в вагон второго класса.

Молодой человек лет двадцати, с умным и веселым лицом, дышавшим здоровьем и силой, с изящными, мягкими манерами, прибыл из города на Дижонскую станцию.

Он был одет в охотничий костюм из темно-зеленого бархата, в толстые сапоги, меховую шапку с ушками, что было необходимо ввиду холодной погоды; через плечо перекинута охотничья сумка, а в левой руке — ружье.

Он вошел в контору начальника станции; тот поспешил навстречу, протягивая руку.

— Здравствуйте, милый monsieur

Леон! Вы отправляетесь на охоту?

— Да, как видите, во всех охотничьих доспехах, — ответил молодой человек.

— Далеко ли едете?

— Да порядочно. Я получил вчера письмо от школьного товарища, семья которого живет в Сен-Жюльен-дю-Со. Он приглашает меня поохотиться на кабанов в лесах Вильнёв-на-Ионне, где их, по-видимому, множество. Представьте себе, я никогда еще не убивал кабана…

— Да и я также!

— О, вы не охотник, — возразил со смехом молодой человек.

— Ваша правда. Одним словом, вы поспешили принять любезное приглашение…

— Да, но не теперь. Охота назначена на двенадцатое число.

— Однако ж вы едете?

— Я хочу воспользоваться путешествием, чтобы посетить тетушку в Лароше.

— Madame Фонтана, начальницу пансиона?

— Превосходную женщину, которую я не видел с сентябрьских каникул.

— Решился ли наконец ваш батюшка отпустить вас в Париж?

— С большим трудом; он стоит на своем: что я могу учиться и в Дижоне. Но я так упрашивал, что он наконец уступил, и я уеду после Нового года.

— Признайтесь между нами, — сказал начальник станции, улыбаясь, — что вам хочется вкусить прелестей студенческой жизни.

— Еще бы, я видел очень мало Париж, но он мне нравится, и я в восторге от возможности провести в нем несколько лет, пользуясь свободой, хотя…

Молодой человек смутился.

— Хотя? — повторил его собеседник, снова улыбаясь. — Есть у вас какая-нибудь тайна? Уезжая в Париж — надеюсь, что мой вопрос не покажется вам нескромным, — не оставляете ли вы свое сердце в Дижоне?

— Если бы в Дижоне, так я и не поехал бы.

— Где же?

— В Лароше.

— Вы влюблены? Серьезно влюблены?

— Мне кажется, что это свойственно моему возрасту.

— О, конечно! Но я держу пари…

— Какое?

— Держу пари, что ваш уважаемый батюшка, честь и слава всех нотариусов, живой кодекс общественных приличий, покровитель браков вполне разных с точки зрения количества приданого, не посвящен в тайну этой любви.

— Ваше пари выиграно.

— Я уверен, дело идет о привязанности таинственной, романтической, поэтической.

— Не ошибаетесь.

— Без сомнения, девушка хорошенькая?

— Хорошенькая — это слишком мало. Представьте себе красоту Рафаэлевой мадонны с грацией парижанки.

— Сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— Есть состояние?

— Думаю, очень маленькое.

— По крайней мере надежды в будущем?

— Сомневаюсь.

— Эх, эх, любезный monsieur, очень молодая, без состояния и без надежды на будущее — боюсь, что это не подходит вашему батюшке.

— Увы, я и сам боюсь того же.

— Так что же вы думаете делать?

— Не говорить решительно ничего теперь, а открыть свою любовь позже, когда Эмма-Роза и я достигнем того возраста, когда с нами нельзя уже будет поступить как с детьми. Черт возьми, деньги не все в жизни! Они не составляют счастья.

— Но также и несчастья не делают! — возразил, смеясь, начальник станции.

— Я согласен с вами, что деньги — вещь хорошая. Ну так что же? Мой отец богат, даже очень богат. Значит, я тоже буду богат, и моя милая Эмма может не иметь ничего…