Крошка Доррит
Шрифт:
Они обменялись рукопожатиями, как будто в основе их разговора таилось что-то очень серьезное, затем расстались.
После этого они не раз навещали семью друга, и всегда при самом беглом напоминании о мистере Генри Гоуэне туча омрачала обыкновенно смеющееся лицо мистера Мигльса, как это было в день первой встречи Гоуэна с Кленнэмом, когда оба они появились в столовой. Если бы Кленнэм питал запретную страсть в своем сердце, этот период был бы для него истинной пыткой; при данных же обстоятельствах он, конечно, ничего особенного не чувствовал, ничего.
Равным образом, если б он укрывал в своем сердце эту запретную гостью, его молчаливая борьба с самим собой могла бы считаться до некоторой степени заслугой. Постоянные усилия не поддаться греху эгоистического
Мистер Гоуэн, во всяком случае, не имел никакого отношения к этому состоянию, было ли оно чьим-либо или ничьим. Он сохранял обычную ясность духа, как будто сама мысль о возможности каких-либо претензий со стороны Кленнэма казалась ему смешной и невозможной. Он относился к нему очень любезно и беседовал с ним очень дружелюбно, что само по себе (то есть в том случае, если б Кленнэм не вооружился благоразумным решением) могло доставить тому много неприятных минут.
– Жаль, что вас не было с нами вчера, – сказал мистер Генри Гоуэн, заглянув к Кленнэму на следующее утро. – Мы очень приятно провели время.
Кленнэм ответил, что слышал об этом.
– От вашего компаньона? – спросил Генри Гоуэн. – Какой милый человек!
– Я глубоко уважаю его, – заметил Кленнэм.
– Клянусь Юпитером, чудеснейший малый! – сказал Гоуэн. – Такой наивный, невинный, верит таким странным вещам!
Эти слова несколько покоробили Кленнэма, но он только повторил, что относится с глубоким уважением к мистеру Дойсу.
– Он прелестен. Приятно смотреть на человека, который прошел такой долгий жизненный путь, ничего не обронив, ничего не подобрав на дороге. Как-то тепло становится на душе. Такой неиспорченный, такая простая добрая душа. Ей-богу, мистер Кленнэм, в сравнении с таким невинным существом чувствуешь себя ужасно суетным и развращенным. Я говорю о себе, конечно, не включая вас. Вы тоже искренни.
– Благодарю за комплимент, – сказал Кленнэм, чувствуя, что ему становится не по себе. – Надеюсь, и вы такой же?
– Положим, положим, – ответил Гоуэн. – Так себе, если сказать правду. Не могу назваться настоящим обманщиком. Попробуйте купить мою картину – я скажу вам по секрету, что она не стоит ваших денег. Попробуйте купить у другого, у какого-нибудь знаменитого профессора, – и наверное, чем больше вы дадите, тем сильнее он надует вас. Они все так делают.
– Все художники?
– Художники, писатели, патриоты – все, кто торгует на рынке. Дайте десять фунтов любому из моих знакомых – он надует вас в соответственной степени; тысячу фунтов – в соответственной степени; десять тысяч фунтов – в соответственной степени. Чем больше успех, тем больше обман. А народ чудесный! – воскликнул Гоуэн с жаром. – Славный, прекрасный, милейший народ!
– Я думал, – сказал Кленнэм, – что принцип, о котором вы говорите, проводится преимущественно…
– Полипами? – перебил Гоуэн смеясь.
– Государственными мужами, которые удостоили взять на свое попечение министерство околичностей.
– Не будьте жестоки к Полипам, – сказал Гоуэн, снова рассмеявшись, – это премилые ребята. Даже бедняжка Кларенс, прирожденный идиот, самый приятный и любезный олух, и, ей-богу, у него тоже есть смекалка своего рода, которая поразила бы вас.
– Поразила бы, и очень, – ответил
Кленнэм сухо.– И в конце концов, – воскликнул Гоуэн с характерной для него развязностью, не признававшей ничего серьезного на свете, – хоть я и не могу отрицать, что министерство околичностей может добиться общего краха, но, по всей вероятности, это не при нас случится, а пока что оно останется школой джентльменов!
– Слишком опасной, неудовлетворительной и разорительной школой для народа, который оплачивает содержание ее питомцев, – заметил Кленнэм, покачивая головой.
– Э, да вы ужасный человек, Кленнэм, – весело сказал Гоуэн. – Я понимаю, что вы запугали до полусмерти этого осленка Кларенса, милейшего из дураков (я искренно люблю его). Но довольно о нем и о них вообще. Я желал бы познакомить вас с моей матушкой, мистер Кленнэм. Будьте любезны, доставьте мне эту возможность.
Если бы Кленнэм не пребывал в безразличном настроении, то меньше всего желал бы этого и больше всего затруднялся бы, как этого избежать.
– Моя матушка ведет самый простой образ жизни в Хэмптон-корте, в угрюмой кирпичной башне, знаете, – продолжил Гоуэн. – Решите, когда вам будет удобно, назначьте сами день, и отправимся к ней обедать. Вы поскучаете немножко, а она будет в восторге.
Что мог ответить на это Кленнэм? Его скромный характер отличался в значительной степени тем, что можно назвать простотой в лучшем смысле слова, и в своей простоте и скромности он мог только ответить, что всегда готов к услугам мистера Гоуэна. Так он и ответил. Назначили день, тяжелый день, о котором он думал со страхом и которому он совсем не был рад, но этот день наконец наступил, и они отправились вместе в Хэмптон-корт.
Служитель миссис Гоуэн, семейный человек, состоявший в этой должности уже несколько лет, имел против общества зуб из-за места в почтовой конторе, которого ожидал и никак не мог получить. Он очень хорошо знал, что общество не может посадить его на это место, но находил какое-то злобное удовольствие в мысли, что общество мешает ему получить его. Под влиянием этой обиды (а может, также скудных размеров и неаккуратной уплаты жалованья) он стал пренебрегать своей внешностью и был всегда мрачен. Усмотрев в Кленнэме одного из гнусной толпы своих угнетателей, он принял его презрительно.
Зато миссис Гоуэн приняла его снисходительно. Это была изящная старая леди, когда-то красавица, до сих пор сохранившаяся настолько, чтобы обходиться без пудры на носу и искусственного румянца на щеках. Она отнеслась к нему немножко свысока, так же как и другая старая леди, чернобровая, с орлиным носом, у которой, без сомнения, было хоть что-нибудь натуральное, иначе она не могла бы существовать, – только не волосы, не зубы, не фигура и не цвет лица; так же как и старый седой джентльмен величественной и мрачной наружности. Дама и джентльмен были приглашены на обед. Но так как все они бывали в различных частях света в качестве представителей британского дипломатического корпуса и так как британский дипломатический корпус не может придумать ничего лучшего для поддержания хороших отношений с министерством околичностей, как относиться с безграничным презрением к своим соотечественникам (иначе он уподобился бы дипломатическим корпусам других стран), то Кленнэм чувствовал, что в общем они относятся к нему еще довольно милостиво.
Величественный старый джентльмен оказался лордом Ланкастером Пузырем, который в течение многих лет служил представителем ее британского величества за границей по поручению министерства околичностей. Этот благородный холодильник леденил в свое время иностранные дворы с таким успехом, что и теперь, четверть века спустя, самое имя англичанина бросало в холод иностранцев, удостоившихся когда-то чести иметь с ним дело.
Теперь он был в отставке, и потому соблаговолил явиться на обед (в массивном белом галстуке, напоминавшем снежный сугроб). Присутствие благородного холодильника способствовало торжественности обеда. Он бросал тень на присутствующих, охлаждал вина, заставлял стынуть соус, замораживал зелень.