Чтение онлайн

Спецификой "общества потребления" стало превращение духовного мещанства в массовое явление и даже в почти всеобщую парадигму мышления. Каков же он, мещанин последних ста с небольшим лет, откуда появляется и к чему стремится? Блестящий портрет западного мещанина наших дней нарисовал А. А. Зиновьев, назвав его западоидом: "...внутренне упрощенное, рационализированное существо, обладающее средними умственными способностями и контролируемой эмоциональностью, ведущее упорядоченный образ жизни, заботящееся о своем здоровье и комфорте, добросовестно и хорошо работающее, практичное, расчетливое, смолоду думающее об обеспеченной старости, идеологически стандартизированное, но считающее себя при этом существом высшего порядка по отношению к прочему (незападному) человечеству" [43, с. 355]. Следует отметить, что в отличии о г-на Журдена современный мещанин (и западный, и отечественный) хорошо знает, что говорит прозой, он весьма образован, во всяком случае, в рамках своей узкой специализации, но за пределами своего маленького комфортного мирка ни о каких серьезных проблемах слышать не желает. Иногда он готов покритиковать власти и собственное начальство, но больше всего боится серьезных структурных перемен в обществе, сразу вспоминая "бессмысленный и беспощадный" бунт Е. Пугачева или что-либо подобное. Именно это неприятие любых серьезных перемен, касающихся капитализма, наряду со стремлением к личному уюту и комфорту, видимо, есть его главные отличительные черты.

Вроде бы, современный мещанин является, с точки зрения стабильного развития общества, весьма прогрессивным

типом. Если бы не одно "но". Его паническая боязнь серьезных перемен заставляет не замечать их приближения даже тогда, когда они прямо угрожают его жизни и выживанию значительной части человечества. И современный неолиберальный тренд в развитии капиталистического отчуждения труда только усиливает всеобщий аутизм.

Чем же грозят миру это растущее отчуждение труда в соединении с всеобщим социальным аутизмом? На наш взгляд, угрозы весьма серьезные. Это гибридная Третья Мировая война (прелюдией к которой можно считать события на Ближнем Востоке и в Донбассе), рост деструктивного национализма (яркие примеры - олимпиада в Рио-де-Жанейро и та же Украина), истощение ресурсов при росте потребительских ожиданий и глобальная экологическая катастрофа. Как поведет себя современный мещанин, почувствовав эти угрозы? Как писал Э. Фромм в работе "Анатомия человеческой деструктивности" (1973 г.): "Если патологические процессы распространяются на общество, то они теряют свой индивидуальный характер. Тогда больной индивид в компании с другими такими же больными будет чувствовать себя наилучшим образом. Тогда вся культура настраивается на этот тип патологии и находит пути и средства для ее удовлетворения" [124, с. 463]. Отсюда стремление испуганного мещанина к идеологической унификации и сильной руке, к поиску скрытых врагов, не затрагивающему основ олигархата, и развязыванию "охоты на ведьм". Типичным примером масштабной социальной патологии Э. Фромм считает гитлеровский нацизм: "...начав с малого, Гитлер постепенно стал монополистом в торговле товаром, который пользовался огромным спросом у разочарованных и смятенных "маленьких людей" и в реализации которого были кровно заинтересованы сначала армия, а затем и другие влиятельные группы, - таким товаром были идеи национализма, антикоммунизма и милитаризма. Когда он доказал на этом поприще свою состоятельность, немецкие банкиры и промышленники оказали ему финансовую поддержку настолько щедрую, что он получил возможность захватить власть" [124, с. 556]. Справедливости ради следует отметить, что не только немецкие банкиры и промышленники оказывали поддержку Адольфу Гитлеру, в США в 1938 году даже назвали (как позднее нашего М. С. Горбачева) человеком года.

Еще одной чертой современного мещанского сознания является показной отказ от всякой идеологии (при всей реальной его - мещанина - идеологической стандартизированности). Подобная показная деидеологизированность все более становится модной и среди ученых. Типичным примером здесь может быть книга "Мастера иллюзий. Как идеи превращают нас в рабов" И. Н. Носырева, посвященная рассмотрению религии через призму теории мемов, т. е. идей, которые научились воспроизводить себя путем паразитирования на сознании людей [99, с. 5]. Оставим в стороне явный идеализм концепции самовоспроизводства идей. В работе И. Н. Носырева есть действительно много интересного (и не только для религиоведа). Так, крах СССР данный автор склонен объяснять не в последнюю очередь поражением советской пропаганды: "В СССР не сумели создать столь же привлекательного образа style of life, как американский: советская культура звала к борьбе и делала акцент на жизненных трудностях - нынешнее поколение россиян, например, часто задается вопросом: почему советские мультфильмы, при всем художественном совершенстве, так безысходно печальны?" [99, с. 510]. Автору трудно судить о безысходной печали советских мультфильмов, вероятно, они печальны для тех, кто воспитан на мультсериалах о Симпсонах и Губке Бобе. Думается, что Джоконда и Сикстинская мадонна тоже многим покажутся слишком печальными. Но что предлагает И. Н. Носырев? Как пишет он в конце своей книги: "Ни одна идеология не достойна того, чтобы в нее верить, - и только постоянно подвергая сомнению не только пути достижения целей, но и сами цели, можно действительно заслужить звание человека разумного" [99, с. 512]. Стремление проверять все разумом крайне похвально. Но, как отмечал еще Э. Фромм: "Даже если картина мира не соответствует действительности, она все равно выполняет некоторую психологическую функцию. Но картина мира никогда не бывает абсолютной: ни абсолютно истинной, ни абсолютно ложной. Это обычно всего лишь некоторое приближение к истинной картине мира, которое помогает жить" [124, с. 300]. Если же учесть растущую нестабильность мира, то следует банальный вывод: идеология только тогда сможет стать реальной созидательной силой в истории, когда сможет объединить в массовом порядке веру и разум. Не случайно, что даже такой борец против идеологий, как А. А. Зиновьев, к концу жизни выпустил книгу "Идеология партии будущего". Ситуация обязывает.

Характерная черта мещанства - неприятие марксизма. Как отмечает М. Кантор, для Маркса целью развития всего человечества и каждого человека являлась свобода, такая, чтоб свободное развитие каждого было условием свободного развития всех, а обыватель не мог этого понять [57, с. 74]. Заслугой К. Маркса, писавшего "Капитал" в период Первой франко-прусской войны, было и то, что он хотел положить конец подобным мировым бойням и причинам, их порождающим [57, с. 76]. Как пишет М. Кантор: "Прежде чем убить человека на войне, никчемность его существования доказывают в мирное время; война лишь добивает - доделывает то, что уже сделано" [57, с. 78]. Нам легко найти подтверждающие примеры. Премьер-министр страны, мнящей себя европейской (Д. Медведев), заявляет учителям, что им деньги не нужны, раз они по призванию работают. Вот силовики, те жизнью рискуют, потому и получают в несколько раз больше. А ученики тем временем с увлечением играют в компьютерные танковые сражения, морально готовясь к настоящим. А тысячи молодых европейцев-мусульман, не найдя себе применения дома, вступают в ряды ИГИЛ и в др. подобные организации.

По мнению М. Кантора, именно современные мещане-менеджеры являются важнейшей антимарксистской силой: "Буржуазные революции в мире сменились революциями petty-bourgusie; трагические пролетарские революции мутировали в революции менеджеров, которые обозначили себя сегодня как "гегемонов" - им так хотелось оттеснить от процесса истории рабочих, что они потребовали оценки своего первородства, а пролетариям дали чечевичную похлебку - и испытанное средство подействовало" [57, с. 83]. А мир тем временем тихо сползает к войне. Революции менеджеров замерли в ожидании нового Луи Наполеона [57, с. 83]. Свой посильный вклад вносит и мировая демократия, воплощенная в международных СМИ: "Носителей национальных/религиозных/клановых правд убеждают, что следует отстаивать свои позиции перед лицом возможной автократии и подавления прав меньшинств. Говорится так: лучше уж беспорядок, чем тоталитаризм, - и все кивают, кто же сочувствует тирану?! Неудобства (локальный терроризм), которые приносит провокационная риторика, принимают как неизбежное зло свободы. Гражданина далекой варварской страны убеждают, что он должен принять посильное участие в гражданской войне, ведь он делается не просто солдатом, но потенциальным избирателем" [57, с. 94]. Тем временем призрак бродит по Европе (на наш взгляд, по миру - С. Б.), призрак коммунизма. Как пишет М. Кантор: "Если бы этого призрака не было, положение было бы безнадежно. Учение Маркса возвращается в мир, и возвращается вместе с любовью к философии и истории, вместе с потребностью в категориальном мышлении, вместе с тоской по прямой незаковыченной речи" [57, с. 92]. Видимо, необходимость в призраке коммунизма отпадет только тогда, когда исчезнет опасность глобального рукотворного апокалипсиса, исчезнет важнейшее условие, эту опасность

порождающее, - всеобщее господство отчуждения труда. Но это и будет означать начало перехода к коммунизму. Либеральный рынок выбрал мировую гражданскую войну как систему управления миром [57, с. 104-105]. В нашей стране это закончилось победой капитализма без профсоюзов, всевластием олигархов и резким ростом социального расслоения [57, с. 109]. Но закончилось ли? Как пишет М. Кантор: "Первый результат политики глобализации - это образование элиты, не принадлежащей никакой определенной стране, не зависящей даже от режима власти, вставшей над историей, над культурой и над традицией. Если люмпен-пролетариат представлял опасность, идущую снизу, из низовых страт общества, то обособленная от общества люмпен-элита представляет опасность вдвое большую" [57, с. 111].

Сходную позицию высказывают и М. Хардт с А. Негри: "Военная сила призвана гарантировать условия функционирования мирового рынка, то есть - разделение труда и власти внутри глобального политического организма. Но такое ее усиление имеет парадоксальную природу, поскольку взаимосвязь между безопасностью и прибылями развивается в противоположных направлениях. С одной стороны, развертывание военных возможностей государства необходимо для обеспечения безопасности мировых рынков, но, с другой стороны, режимы безопасности обычно приводят к выстраиванию национальных границ и препятствуют мировым потокам производства и торговли, составляющим основу наиболее крупных прибылей" [129, с. 219-220]. Результатом становится грандиозная коррупция: "Пример, в данном отношении стоящий за всеми нынешними проектами "строительства государств", - это интеграция во всемирный капиталистический рынок республик бывшего Советского Союза. В то время как их экономики перестраивались, чтобы приспособиться к глобальному разделению труда и власти, отрасли государственной промышленности приватизировались, а исключительные разрешения на экспорт и импорт приобретались на основании семейных и политических связей, что привело к появлению гигантских состояний у новых олигархов. Одновременно в России возникли влиятельные мафиозные группировки, контролирующие разнообразную криминальную деятельность" [129, с. 222].

Общий итог функционирования нового глобального порядка в политике и экономике неутешителен: "Глобальное состояние войны и конфликт, порожденный односторонней военной политикой, имели серьезные разрушительные последствия для мирового производственного и торгового оборота. Подводя итог, можно сказать, что односторонняя вооруженная глобализация по американскому образцу породила новые препятствия и помехи, мешающие тем мировым хозяйственным сетям, которые возникли в предшествующие десятилетия. На наличие самого важного кризиса нынешнего глобального режима хозяйствования, с точки зрения его собственной аристократии, указывает тот факт, что в сегодняшнем мире в него вовлечена столь незначительная часть общего производственного потенциала. Большие и растущие группы мирового населения влачат нищенское существование, будучи лишены возможностей и доступа к образованию. Многие страны отягощены государственными долгами, которые истощают их жизненно важные ресурсы" [129, с. 387].

Социальной средой существования новой интернациональной олигархии стала корпоративная "демократия". Как иронично отмечает М. Кантор: "Возник поистине водевильный курьез: гражданин может почувствовать себя таковым (то есть имеющим право на свое мнение, свободу выбора, совести и прочее) только при условии функционирования такой общественной модели, где его мнение не значит решительно ничего. Он не вправе знать (и не знает), куда главы корпораций кладут его деньги; он не может знать (и не знает), какой будет его завтрашний день; он не в состоянии узнать (и ему никто никогда не расскажет), каковы перспективы у страны (ресурсов, земель, недр, сокровищ), где он объявлен равным прочим гражданам" [57, с. 120]. Как сказал бы Э. Фромм, модель рыночной (т. е. предельно отчужденной) личности победила повсеместно. Вместо морали общего блага возникла корпоративная мораль: "Армия, наука, искусство оправдывают свое существование не служением обществу, но тем, насколько данная корпорация успешна" [57, с. 125].

А тем временем готовится бунт сытых: "Бунт сытых - это война. Война - и те явления, что сопровождают и подготавливают смертоубийство. Уровень инфляции, демографические проблемы, миграции населения, переделы границ, межбанковский процент, ставки по кредитам - слова эти звучат профессионально сухо, кажется, прямой опасности в них нет, на деле они так же смертельны, как термины "карательный отряд" и "зачистка местности". Это все - бунт сытых, так сытые мстят миру за свое беспокойство" [57, с. 130]. Сам М. Кантор ищет выход в сфере сознания: перестать жить "по понятиям" корпораций, создать новый самостоятельный социальный язык и новую эстетику, признать приоритет принципа братства над принципом соревнования [57, с. 136]. Но, на наш взгляд, все это возможно только при изменении способа производства. И здесь требуется в первую очередь, о чем позднее напишет и сам М. Кантор, отказаться от сумбурной идеологии, утверждающей, что существует только одна цивилизация - рыночно-демократическая, пересмотреть итоги приватизации, перестать быть управляемым стадом [57, с. 308-310]. В рыночном обществе и эстетика рыночная.

По мнению М. Кантора, воплощением рыночной эстетики мещанства в ХХ в. стал сначала стиль модерн, а затем постмодернизм и авангард. Бунт постмодерна и авангарда тоже был бунтом сытых: "Собственно, постмодернизм (в том числе и российский постмодернизм: Кабаков, Пригов, Рубинштейн и т. п.) был защитной реакцией культуры на экзистенциализм. Определенность надоела, прискучил пионерский героизм, надоело равенство в беде - захотелось веселого ни к чему не привязанного дискурса, свободы! Захотелось личной независимости, и прежде всего - от тусклой народной судьбы. "В будущее возьмут не всех", - гласила программная фраза концептуалиста Кабакова. А вот Толстой учил, что брать надо всех. И Маяковский про это же говорил. И Высоцкий про это пел" [57, с. 215-216]. В этом отказе от общей с народом судьбы четко просматривается самодовольная рожа мещанина эпохи модерна: "Мещанин полагал, что все то, что беспокоит его - суть варварство; грядущие гунны нависли тучами над миром, но туча непременно рассосется - варвары не могут победить культуру. Чтобы противостоять нашествию дикарства, строили особняки с лебедями" [57, с. 315]. Аутизм - родовая черта мещанина-интеллигента: "Читаешь строки поэтов, написанные в 13-м году про графа Калиостро, про "недомалеванные" вуали, разглядываешь бесконечные букеты сирени - и диву даешься: разве художники не понимали, что произойдет завтра? А потом спрашиваешь себя: а разве сегодня мы понимаем?" [57, с. 317]. По мнению М. Кантора, интеллектуальный релятивизм модерна и постмодерна - это защита от революции (хотя, на наш взгляд, есть и исключения, например, тот же З. Бауман), это растянувшаяся на столетие с лишним агония городского мещанина [57, с. 320]. Сам же М. Кантор считает, что Дух Божий нисходит на картину, если картина сострадает униженным и оскорбленным [57, с. 322].

Сходные мысли за столетие до М. Кантора высказывал и Р. Иванов-Разумник: "Декаденство, с самого начала своего зарождения, было стремлением "за пределы предельного" и разрывом с обыденностью; но тут же надо сказать, что стремление это было далеко от проникновения за пределы предельного и, следовательно, было уже знакомым нам эстетическим псевдоромантизмом. Типичные реалисты по типу миропонимания, наши российские декаденты в поте лица пытались создать что-либо "необыденное", выходящее за пределы третьего измерения; в этом отношении у них была охота смертная, да участь горькая: не будучи в состоянии проявить в образах несродный им тип сознания, они ухватились за внешность, за форму и сделались духовными наследниками Бестужева-Марлинского и Бенедиктова; манерная напыщенность, ходульность, риторика, запутанность и туманность образов - все это хорошо знакомые нам качества эстетического псевдоромантизма" [47, с. 497]. И вот итоговая оценка: "...декаденство было по существу и анти-индивидуалистическим, и мещанским течением, вышедшим из недр не столько русской интеллигенции, сколько русского "культурного" общества" [47, с. 499].