Критская Телица
Шрифт:
Древняя кладка разлетелась, не выдержав напора ударивших во все стороны тугих огненных языков. Гранитные плиты, выстилавшие «комнату с обрубленными ушами», взметнулись, ударили в потолок, рассыпались, обрушились.
Чертог, в котором долгие столетия обсуждались важнейшие тайны — государственные и личные, священные и нечестивые, достойные и постыдные — обратился огненной печью.
Померкли, обуглились, исчезли стенные росписи.
Одновременно дала несколько трещин прочная, трехслойная кровля. Хрустнула, осела, провалилась.
Пламя рванулось
Раздались панические вопли редких стражников, расхаживавших по неоглядной крыше.
Назначение выступов, повторявших внутреннее расположение стен и весьма озадачивавших Эпея, было, по-видимому, противопожарным (как выразились бы наши современники), но эти древние брандмауэры отнюдь не рассчитывались на огонь подобной температуры и мощи.
Пожар начинал понемногу распространяться.
Обитателям дворца оставалось мирно почивать еще минуту-другую, не более.
Тем из них, разумеется, кто вообще задал себе труд уснуть в эту достопамятную ночь.
Или, уже утомленный любовными забавами, задремал на рассвете.
* * *
— Не бойся, Эпей!
Голос прозвучал знакомо, но скашивать глаза в сторону было некогда. Человекобык еле заметно сгорбился, напрягся и, трубно ревя, приготовился ринуться на мастера.
Брошенный кинжал поразил андротавра прямо в кончик носа.
Чудовище дернулось, отпрянуло, и рев немедленно сменился исступленным воплем боли, звучавшим как нечто промежуточное меж небывало громким поросячьим визгом и ржанием перепуганной лошади.
— Молодец! — долетел до Эпея одобрительный возглас, — отлично!
Позабыв, казалось, обо всех и всем, продолжая дико и непрерывно вопить, человекобык завертелся волчком, сделал несколько неуверенных, заплетающихся шагов, повалился на пол.
Где и остался лежать, вздрагивая и так жалобно стеная, что Эпею даже сделалось жаль его. Но время для сострадания выглядело весьма неподходящим. Грек ухватил следующее лезвие и вознес для броска.
— Остановись! — приказал властный голос.
Эпей повернул голову.
— Менкаура!
Египетский писец выступил навстречу мастеру — высокий, прямой, уверенный. В правой руке Менкаура, облаченный, как обычно, только в набедренную повязку-фартук, сжимал рукоять боевого лабриса.
— Я боялся не успеть, — проговорил он с еле заметной улыбкой, — думал, придется вмешиваться... Но ты и сам управился на славу... Случайно, или преднамеренно?
— Что? — не понял Эпей.
— Метнул клинок наобум, или уведал от Иолы, куда следует целиться?
— Я никогда не бросаю наобум, — пропыхтел бледный, как полотно, Эпей.
Теперь, когда наиболее тяжкое испытание осталось позади, мастер начал испытывать запоздалый прилив острого, изнуряющего страха. Колени умельца противно дрожали, челюсть прыгала, слова звучали отрывисто и не совсем внятно.
Менкаура ободряюще улыбнулся:
— Ну-ну! Все, похоже,
обошлось... У андротавра, видишь ли, только два по-настоящему уязвимых места: пах и кончик носа. Лишь ударив по тому, либо другому, и можно справиться со страшилищем. Но знают об этом лишь посвященные. Иола рассказала?— Да нет, — выдавил Эпей. — Вспомнил вдруг, что бугаям кольца в ноздри продевают, и самого лютого за колечко можно вести, словно телка покорного... Чувствительный у них, подлых, нос, будто у белок!
— Будто у кого? — не понял египтянин.
— Белочку — векшу, стало быть, — по носу тюкни — убьешь на месте. А у быков носы на такой же лад устроены. Вот и поразил я его, болезного, куда собирался. Чистая догадка...
— Н-да, — хмыкнул Менкаура. — Голова на плечах, с одной стороны, имеется. С другой стороны, о чем эта голова думает?
Эпей недоумевающе воззрился на писца.
Лаодика лежала недвижно.
Человекобык перестал корчиться и лишь глухо постанывал.
Еле слышно трещали асбестовые фитили светильников.
Менкаура подошел к Эпею вплотную, положил руку на плечо эллина, пристально и дружелюбно посмотрел ему в глаза.
— Не спрашивай, как, но поверь: я знаю все твои замыслы; ведаю обо всем приключившемся. Жреческая школа в Мемфисе...
Мастер помотал головой.
— Ладно, скажем, я просто ясновидящий, — вздохнул Менкаура. — Внемли, время дорого.
— Слушаю.
— Ты же буквально загнал себя нынешней ночью! Бессонница, усталость — полное изнеможение! И теперь намереваешься взлететь, пересечь по воздуху просторы Внутреннего моря, выдержать и не разбиться? Да ты попросту задремлешь в воздухе...
Ошеломленный грек безмолвствовал.
Ибо Менкаура был совершенно прав.
Больше и прежде всего Эпею хотелось присесть на прохладные каменные плиты, сомкнуть веки, самую малость — хотя бы несколько минут — передохнуть.
Но времени уже не оставалось.
Глухой далекий гул, докатившийся до собеседников по запутанным коридорам, означал: Иола исполнила просьбу в точности, горючий состав полыхнул исправно и дворец очень скоро превратится в растревоженный муравейник.
Правда, обитателей здесь было отнюдь не много, располагались они весьма негусто, — но если пожар наберет силы, в царские чертоги сбежится на помощь уйма народу.
На этом Эпей и строил свои расчеты.
Поэтому и надлежало всемерно торопиться к западному выходу, охрана которого узнает о приключившемся в последнюю очередь.
Но и правда, как же лететь, исчерпав силы почти до последней капли?
— Я предвидел случившееся, — произнес Менкаура. — А поскольку люблю вас обоих — Иолу и тебя, — решил пособить неразумному другу. Ну-ка, изволь проглотить...
Из потайных складок льняного передника египтянин извлек два маленьких благоуханных шарика — один светлый, другой потемнее.
— Сперва этот, — велел Менкаура, поднося к устам Эпея темный смолистый катышек.
Мастер послушно принял горьковатое, таявшее во рту снадобье.