Криминальная империя
Шрифт:
Еще через пятнадцать минут она увидела, что мужчина навешивает новые петли, укрепляет створку, поправляет на ней щеколду задвижки. Эти мужские игры в «подкатывание» к вдовушке с целью переспать были хорошо ей знакомы. И она решила подыграть, поставить на место и этого ухажера. И лишний раз убедиться, что все они одинаковы.
– Это чего же вы, мужчина, на чужом базу хозяйничаете? – уперев руки в бока, поинтересовалась женщина.
Игнатьев не заметил, как хозяйка подошла, и нахмурился еще больше. Однако она сказала не «во дворе», а «на базу». Казачка! Это почему-то было приятно. Может, потому, что Игнатьев сам был из казаков и ощутил какое-то родство.
– Так, – неприветливо бросил он, – решил помочь от безделья одинокой женщине.
– Оно, конечно,
– Так это не соринку в глазу заметить, – усмехнулся Игнатьев, – это бревно. У какого же хозяина калитка на жену падает? Если только у безрукого и безногого.
Игнатьев нахмурился еще больше, потому что понял, что оправдывается. Этого еще не хватало! Он посмотрел в черные искристые глаза казачки и решил больше не вступать в разговоры, а собрать инструмент и удалиться с достоинством. И тут ему стало еще больше стыдно, потому что он показался себе похожим на какую-то пародию на Робин Гуда. А еще больше на члена «команды Тимура». Был такой очень старый фильм о ребятишках, которые помогали солдаткам, вдовам и старушкам. Детский сад!
– А вы никак уходить собрались? – весело спросила женщина. – Хоть имя бы свое назвали, а то не знаю, кого и поблагодарить.
– Зосима Иванович…
– А меня Мариной кличут. Так, может, вы зайдете, Зосима Иванович, в хату?
Глаза казачки задорно и одновременно призывно блеснули. Она демонстративно поправила блузку на высокой груди, там, где между двух округлостей образовывалась волнующая воображение ложбинка. И Игнатьев понял, что с ним играют. Уж кто-кто, а человек, дослужившийся в полиции до майора, возглавлявший обособленный территориально отдел, разбираться в людях научился. И недобросовестные работники, и преступники, да и жена, чего греха таить, много кто перед Игнатьевым за его жизнь ваньку валял да во всякие игры играл. Не таких раскусывал. И он принял вызов, потому что решил доказать, что мужик по натуре существо бескорыстное. Он сначала делает, а потом думает – зачем. Для него главное сделать, чтобы было хорошо, а потом уж разбираться с благодарностями. Уж ему-то вполне достаточно теплого слова. Или Игнатьеву так казалось.
Он зашел, сел на предложенный стул. А когда хозяйка выставила бутылку и кое-какую закуску, вежливо отказался. Марина удивилась, но не настолько, чтобы не заподозрить в этом ответную игру Зосимы Ивановича. Мог и прикидываться непьющим или равнодушным к алкоголю. Все знают, как бабы к этому делу относятся. Не показатель.
Потом они сидели, пили чай с вареньем, болтали о погоде, о городке. Варенье у Марины было душистое и совсем не приторное. Не сахаром она брала, а тем, что весь аромат ягод сохранила, их природный вкус. И он налегал на варенье, забывшись. А Марина с интересом смотрела. Она придерживалась, как и большинство женщин, мнения, что мужчина, любящий сладкое, по натуре добрый и мягкий.
В этот день они о себе не говорили. Но разговор сложился как-то так, что в домашнем хозяйстве у Марины были неразрешимые проблемы, которые кое-кто из мужиков не брался решить по причине их сложности или трудоемкости. Игнатьев понял, что его, как принято у молодежи говорить, «разводят на слабо». Ну ладно, решил он с азартом.
Примерно в таком духе неделя и пролетела. И как-то неожиданно для себя Игнатьев понял, что глаза у Марины очень красивые и глубокие. И в них так ярко и живо все отражалось: и грусть, и веселье, и задумчивость. А руки! Несколько случайных прикосновений били как электрическим током. Он физически ощущал тепло, приятное томление, когда ее рука просто лежала в сантиметре от его руки. А улыбка! А как приятно пахло в ее доме и от нее самой!
То, что его тянет в дом Марины, Игнатьев понял уже на третий день. Это было не новое, это было хорошо забытое, что-то из далекой юности. И это было глупо. А вчера сложилась такая ситуация, что он мог бы запросто остаться у нее на ночь. Трудно объяснить, но это было понятно. Но Игнатьев испугался, что, оставшись, он все испортит, исчезнет
налет романтического, загадочного, нереального. А что может быть реальнее, более приземленнее обычного секса? Возможно – необычный секс, но Игнатьев никогда не был бабником, искусным любовником. У него вообще женщины не было уже лет пять. Тут невольно задумаешься о том, а получится ли у тебя хоть что-то в постели или нет. Иными словами, Игнатьев больше испугался, чем хотел испортить чистоту отношений.Выкурив три сигареты подряд, Зосима Иванович наконец понял, что он просто тянет резину. Подтянув брюки, он решительно двинулся в сторону дома Марины, так и не придумав, как объяснить ей причину такого позднего визита. Он подошел к калитке, которую сам же недавно чинил, перегнулся и отодвинул металлический язычок задвижки. На кухне горел свет, и сквозь занавески было видно, что Марина сидит за столом без движения. Рукодельничает, читает, телевизор смотрит? Или плачет?
Последняя мысль кольнула Зосиму Ивановича, как будто он сам был виноват в слезах женщины. Стараясь не торопиться, прошел через двор и постучал в оконную раму. Занавеска почти сразу откинулась, и он увидел ее лицо. Печальное, усталое. Он некоторое время смотрел и все боялся услышать вопрос о том, зачем заявился. Но вопроса не последовало. Занавеска опустилась. Потом послышались мягкие шаги в сенях, звякнул крючок, и дверь открылась.
Марина стояла облокотившись на косяк и зябко куталась в большой платок. Игнатьев подошел и посмотрел ей в глаза.
– Извини за поздний визит, – проговорил он наконец после длительного молчания. – Смотрю – не спишь. Дай, думаю, зайду, может, чашку чая нальешь, вечерок скоротаю.
– Не спится? – странным голосом спросила Марина.
– Гулянка у братана, веселье… а я посидел для приличия да подался на улицу.
– Что так?
– Решил под узду себя взять, – усмехнулся Игнатьев и многозначительно щелкнул рукой по горлу. – Разбаловался в последнее время от одинокой жизни, думал, что тоску заливаю. А теперь понял, что зря.
– Об жизни пришел поговорить?
– Ты прости меня, Марина, – спохватился Игнатьев, – я ведь ничего дурного не думаю и не помышляю даже. Я чисто по-человечески к тебе… по-соседски, что ли…
Мысленно он ругнулся, поняв, что несет чистейшей воды ахинею.
– Нет, не в этом смысле, – решил он исправить положение, – я же вроде постарше тебя лет на двенадцать.
– Дурак ты, Зосима Иванович, – прошептала Марина. – Дурак и не лечишься. Не помыслил он ничего дурного! А я все жду, когда ты помыслишь.
И она шагнула со ступенек, крепкими руками обхватила мужчину за шею и прижалась к ней жарким лицом. Зосима Иванович почувствовал, как ее мягкие груди прижались к его груди, как прижался ее мягкий живот, упругие бедра. Желание захлестнуло волной. Он ощутил дикую страсть, почти как в молодости. Он не только хотел сам, но и его хотели. Женщина жаждала ему отдаться, она вся пылала от этого желания, думала о нем, ждала его.
Что было дальше, Игнатьев помнил уже плохо. Он схватил Марину своими ручищами, целовал в лицо, шею, волосы, руки гладили ее упругое, пышное тело, грудь, бедра. Каким-то образом они оказались в горнице, потом в комнате. И кровать была застелена белым хрустящим бельем, и одеяло было откинуто. И на этом белом и хрустящем белье ее белое тело билось и трепетало, она стонала и вскрикивала, просила еще и еще, она называла его ласковыми именами, хватала теплыми влажными губами его губы и снова откидывалась на подушки.
И потом они лежали потные, утомленные и смотрели в потолок. Игнатьеву страшно хотелось курить, но он терпел. Он гладил плечо женщины, которая, доверчиво положив голову ему на грудь, лежала рядом, а внутри рвались теплые нежные слова, признания, обещания. И тут же он вспомнил слова Галинки, ее просьбу не обещать лишнего. Зосима Иванович именно сейчас остро почувствовал, что если он встанет, поцелует Марину, оденется и уйдет, то ничего в этом противоестественного не будет. Все будет правильно, так, как она это себе представляет, и это именно то, чего она от него ждет.