Крест толкователей
Шрифт:
Перекрестие прицела было все еще наведено на крышу микроавтобуса. Людей в поле зрения становилось все больше. Подростки, официантка, рыбак, монтажник, мамаша с коляской. Водители и пассажиры остановившихся автомобилей.
Третий поморщился и поднял голову.
— У нас потери, — сказал он в микрофон. — Кроме того, я его потерял. Все, ухожу.
Он убрал винтовку от плеча и аккуратно поставил ее в угол. Затем плотно прикрыл створку окна и задернул занавеску.
Внезапно Третий бросил взгляд на кухонный стол. На краю его, на нитяной салфетке, вязанной крючком,
Люди молча стояли вокруг лежащего на крыше тела. Первым опомнился рыбак. Он поставил пиво рядом с неподвижно лежащим человеком, взялся за свисающую руку и пощупал пульс.
— Готов, — обескуражено пробормотал он.
Болезненный интерес, который внезапные покойники вызывают у прохожих, по-видимому, чужд был одному лишь монтажнику.
Человек в спецовке и шлеме, не обращая на мертвеца никакого внимания, пересек улицу. Он взялся за ручку подъездной двери и решительно вошел внутрь.
Внутри монтажник сдернул спецовку и снял с головы шлем. Нехитрый маскарад скрывал под собой капитана Ракитина.
Каратаев включил двигатель. Машина тронулась с места и медленно выехала из-под арки.
Каратаев сказал в микрофон.
— Будь осторожен. Он где-то рядом. Возможно, даже в твоем подъезде.
Оставив винтовку в углу, а раскрытый чемоданчик — на столе, Третий достал из-под полы пиджака пистолет и взвел курок.
— Понял, — ответил он, выходя из кухни.
В коридоре он остановился и бросил взгляд в комнату. Дверь была полуоткрыта. За нею, на экране телевизора шла перестрелка, и звук был включен почти на полную мощность. Глафира Петровна сидела перед телевизором в кресле с высоким подголовником. Профиль ее был сосредоточен, а рука спокойно лежала на подлокотнике. Роговица широко открытых глаз отражала мелькание кадров.
Третий вошел в комнату и выдернул штепсель телевизора из розетки. Звук смолк, однако полной тишины так и не наступило. Третий прислушался — где-то в доме играла гармонь, звучали нетрезвые голоса, и слышался отдаленный раскатистый топот.
Третий развернулся и быстро вышел из комнаты.
Глафира Петровна не обратила внимания ни на появление в своей комнате незнакомого мужчины, ни на внезапное исчезновение его.
Ее невозмутимость была вполне объяснима — во лбу женщины чернело входное пулевое отверстие.
Третий вышел из квартиры и аккуратно прикрыл за собою дверь. Пистолет был в его руке.
Третий заглянул вниз, в щель между лестничными пролетами. Кто-то быстро поднимался снизу — по периллам скачками двигалась мужская рука.
Когда человек переходил с одного лестничного марша на другой, Третьему удалось разглядеть его лицо. Это был Ракитин.
Третий сказал вполголоса в микрофон:
— Я его вижу. Двигается на меня.
Машина Каратаева медленно ехала по улице. Она остановилась у кафе, напротив дома, из окна которого велась стрельба. Каратаев запустил руку за полу пиджака
и нащупал рукоятку пистолета. Теперь подъезд, в котором исчез капитан, был прямо перед ним.— Понял, — ответил Каратаев. — Я внизу.
Ракитин поднялся на лестничную площадку второго этажа и остановился. Идти дальше он не стал — вместо того капитан подошел к одной из дверей и нажал на звонок.
Дверь открылась буквально через секунду. Из-за нее раздавались звуки гармони и нестройный гул голосов.
Перед Ракитиным стоял сильно подвыпивший молодой человек в костюме, при галстуке, однако без сорочки. В одной руке он держал полную рюмку водки, в другой — был зажат огурец. Сфокусировав взгляд на госте, молодой человек строго сказал:
— Моя фамилия Бубенцов. Вы, надо полагать, Мартын Мартыныч. А вот опаздывать у нас ка-те-го-ричсски, — молодой человек протянул рюмку Ракитину и пояснил: — Штрафную!
Ракитин взял у Бубенцова огурец, откусил от него и вставил обратно в пальцы гостеприимного хозяина. От рюмки капитан уклонился и быстро прошел в коридор.
Это была огромная, четырех или пятикомнатная квартира, и, скорее всего, коммунальная — стены коридора были обклеены несколькими сортами обоев, а пол был крашен прямоугольниками, не совпадающими по цвету.
У стены рядком сидело несколько древних старух. Они были неподвижны и совершенно безучастны, как каменные истуканы в египетском Абу-Симбеле. На лице одной из них лежал густой слой пудры, а ярко нарисованный помадой рот не совсем совпадал с природными очертаниями губ. В седую прическу другой старухи была кокетливо воткнута кладбищенская пластмассовая роза. Третья, вцепившись обеими руками в окуляры, пристально смотрела на Ракитина сквозь полевой бинокль.
В углу яростно фехтовали на мечах двое мальчишек, нарядная девочка освещала место сражения зажженной свечой, поднятой в руке.
Справа, за дверным проемом без дверей, по всей комнате, плясали так, что гудело межэтажное перекрытие. Неслась песня, исполняемая нестройными женскими голосами.
Говорят, она красива. Ох, не верь ты, Ванечка: Красота ее в аптеке — Рубель двадцать баночка.Танцоров было не меньше десятка. Ни о каком парном танце тут не было и речи — скакали плотной гурьбой, выбивая каблуками из пола грохот и пыль.
Пожилой гармонист, скучая, невозмутимо сидел на стуле. Пальцы его виртуозно порхали в воздухе, два касаясь кнопок трехрядной клавиатуры.
Вдоль стен буквой «П» стояли составленные столы, на которых громоздились бутылки и самая разнообразная снедь. На перекладине буквы, как нахохлившиеся воробьи, понуро сидели жених с невестой, смотря в разные стороны.
Вдруг сбоку поднялся некто, с обширной лысиной, покрытой частыми каплями пота. В одной руке человек держал стакан, заполненный на треть, а в другой — вилку. Понюхав содержимое стакана, человек сморщил нос и принялся стучать вилкой по водочной бутылке.
Гармонь охнула и повисла на ремне, расправив меха. Топот нестройно затих. Прервав игру, гармонист вынул из кармана слуховой аппарат. Затем проворно вставил его в ухо.