Чтение онлайн

С этого знаменательного дня в домашней жизни Мойделе произошел переворот. Она уже более не чувствовала себя свободной в присутствии отца и избегала оставаться с ним с глазу на глаз. Молодую девушку смущали пытливые взгляды, которые он подолгу останавливал на ней.

Добланер со своей стороны уже более не сомневался в том, что в сердце его детища закралась любовь, которую очевидно разделял молодой граф. Он не раз улавливал восторженный взгляд гостя при появлении Мойделе. Старик сурово сдвигал брови при мысли о взаимной склонности молодых людей, которую он, несомненно, поощрил своим поспешным предложением графу гостить в его доме. Сильно озабоченный, он обдумывал, что могло выйти из этого, и с ужасом предвидел для своего ребенка тяжелую борьбу и страдания, неизбежные при предстоявшей разлуке с графом, и в конце концов неминуемую необходимость отрешиться от своего чувства. Горько было ему сознать, на сколько он оказался несостоятельным заменить Мойделе ее покойную мать. У него не доставало духу завести с гостем речь о разлуке, и не находя выхода, Добланер старался забыться, снова углубившись в свои книги и предаваясь обычным странствованиям.

Альфред и Мойделе, по-прежнему, часто оставались вдвоем. Порой

возобновлялись вспышки страсти и взаимные уверения. Порой же, когда Альфред снова принимался рисовать, Мойделе следила за ним потухшим, озабоченным взглядом и украдкой проливала слезы. Тщетными оставались все усилия его утешить ее горячими ласками и вкрадчивой речью: бедная девушка горько плакала в его объятиях. И только изредка, когда Альфред, заглядывая во влажное от слез личико Мойделе, сулил ей полное счастья будущее, затуманившиеся глазки ее разгорались радостью беззаботного былого, как яркие краски радуги в сером тумане дождя. Она ни на минуту не сомневалась в словах, произнесенных Альфредом в тот памятный вечер, и вопрос о будущем даже и не приходил ей в голову при виде открытого взгляда его глубоких темно-синих глаз. Мойделе считала себя неблагодарной, потому что не могла вполне разделять беспредельного счастья Альфреда. Она заставляла себя бороться с непреодолимой грустью и жить настоящим, что и удавалось ей временами. Но в минуты одиночества, по вечерам, бедная девушка не могла осилить тоски, которую нагоняла неотступная мысль о предстоявших в ближайшем будущем разлуке, страдании и горе. Но эти мрачные минуты длились обыкновенно недолго и сменялись радужными мечтами: в воображении молодой девушки рисовалась радостная картина свадебного пиршества. Соединенные узами брака, они возвращались с Альфредом не в пышный замок, а в скромный дом ее отца, на милую родину, где принимали их на свое лоно залитые ярким солнечным светом величественные горы. Эти ласкающие мечты убаюкивали молодую девушку, и она засыпала с блаженной улыбкой на устах. Что касается Альфреда, то он был беспредельно счастлив. Он отдался со всей страстью молодости новому чувству и не постигал, почему Мойделе не могла вполне разделять его счастья. Это прекрасное дитя гор сделалось центром его жизни, всего его внутреннего мира, который замкнулся теперь целиком в природе горной страны, взрастившей любимое существо. Будущее представлялось ему тесно связанным с милым изображением Мойделе. Его единственной мечтой было – прожить с ней всю жизнь, как теперь, отдаваясь любви и живописи. Да и разве же он не был волен устроить свою жизнь, как ему хотелось, тем более, что с прекращением опеки, он считал себя совершенно свободным. О других препятствиях он не думал. Что касается сестры, то одно сознание его счастья будет для нее всесильно и она, конечно, всем сердцем полюбит Мойделе. Альфред был в этом твердо убежден. Молодая графиня никогда не считала Добланера только собирателем редкостных камней, как его не без некоторого пренебрежения наименовали поселяне. Она ценила в нем человека и искренне жалела, что побочные обстоятельства заставили его отказаться от специальных занятий естественными науками, к которым он готовился. Обо всем остальном Альфред не заботился. Могло, конечно, последовать сопротивление со стороны опекуна, но и это препятствие устранялось с его совершеннолетием. Все усилия благоприятствовали тому, чтобы жизнь Альфреда и Мойделе сложилась в совершенно определенном направлении, и они оба чувствовали это. При безусловном обоюдном доверии, светлая радость настоящего не могла не взять верх над заботами о будущем, которое, как им казалось, должно было уступить правам волновавших их чувств. Сначала Мойделе, по-своему смиренно, не дерзала считать свое счастье обеспеченным и, покорная воле судьбы, равно готовилась найти в своей любви, как радость, так и горе. Но сомнения мало-по-малу разорялись, и она с твердой надеждой на все хорошее выжидала последующих событий, отчетливо сознавая все затруднения, которые предстояли в ближайшем времени. Этого нисколько не утаивал от Мойделе и сам Альфред.

Ясный горизонт их счастья скоро омрачился темным облаком. Однажды рано утром пришло из замка письмо, в котором Леонора сообщала брату о болезни опекуна. Этот последний, не будучи в состоянии посетить их осенью по своему ежегодному обыкновению, выражал настоятельное желание видеть Альфреда отчасти для того, чтобы отдать ему отчет в управлении имуществом, отчасти, чтобы, согласно воле покойного графа, переговорить с ним о его дальнейших занятиях. Леонора между тем с возрастающим беспокойством ожидала возвращения Альфреда в замок: продолжительное пребывание в одном доме с необыкновенно красивой девушкой казалось ей не безопасным для мечтательного брата. Мойделе считалась самой хорошенькой во всей долине и Леонора сама всегда восхищалась ее цветущей обаятельной внешностью. Невольно останавливался взор на прекрасном поэтическом образе Мойделе, когда, коленопреклоненная в церкви в праздничное утро, она благовейно склонялась в молитве. Особенно выделял ее красоту своеобразный пестрый наряд, совсем не походивший на местный костюм остальных поселянок. Он тотчас же выдавал южное происхождение девушки. Молодые парни заглядывались на красавицу и сватались наперерыв в надежде без труда завладеть дочкой скромного собирателя камней. Но попытки эти оставались безуспешными: Мойделе отклоняла их бесповоротно не из надменности, а инстинктивно сознавая всю невозможность для себя сделаться женой простого поселянина. В Мойделе, как и в отце, сложилось нечто среднее между барышней и поселянкой, что и было причиной некоторой чуждости, с которой относились к ней семья девушки. Они не знали, держаться ли им с ней как с равной и даже несколько свысока, как с дочерью собирателя камней, или же считать ее барышней.

Добланер со своей стороны нимало не торопил дочь с замужеством. В свои семнадцать лет, при некотором достатке, она смело могла выбирать. Каждый раз как об этом заходила между ними речь, молодая девушка бросалась на шею к отцу и весело заявляла, что никогда не расстанется с ним. Жизнь Мойделе была хорошо известна графине Леоноре. Она сердечно полюбила эту милую девушку и, конечно, не считала ее способной преднамеренно завлекать Альфреда, но она в то же время не могла не понимать всей силы обаяния такой красоты, и мало-по-малу для графини стало ясно, что догадки ее должны были оправдаться.

При таком положении дела, письмо опекуна было очень на руку Леоноре. В безотложном отъезде она видела лучшее

и простейшее средство удалить брата от опасности, а потому не преминула присоединить к письму некоторые советы со своей стороны. Она напоминала Альфреду о неизменной преданности опекуна к их покойному отцу, а теперь к ним, и убеждала в необходимости остановиться на определенном призвании в виду наступавшего совершеннолетия, в чем лучшим советником, по ее мнению, мог быть только опекун. Письмо это произвело желанное действие на Альфреда уже только потому, что в нем шла речь о воле покойного отца, незабвенный образ которого оставил по себе в его сердце неизгладимую память, тесно связанную с беспредельной любовью и почитанием. Надо было немедленно собраться. Альфред решил хоть попытаться получить согласие опекуна на задуманную женитьбу. Он, конечно, сомневался в удаче, но переговорить об этом было неизбежно и во всяком случае удобнее на словах, чем письменно. К тому же Альфреду хотелось поскорее выяснить отношение опекуна к его намерению. Как ни сжималось сердце при мысли о разлуке с Мойделе, а все же следовало ради ее самой не медлить решением. Быть может через неделю, другую, он вернется и впереди им улыбалась перспектива еще многих, многих радостных осенних дней.

Молодая девушка только что возвращалась с утренней прогулки с козочкой, когда Альфред подошел к ней с письмом. Он в немногих словах сообщил ей, что ему необходимо ехать, и был невольно потрясен впечатлением, которое произвело это внезапное извете на бедную Мойделе. Мертвенно бледная, она схватилась за тяжело дышавшую грудь и не в силах была выговорить ни одного слова. Альфред пояснил, что решение безотложного отъезда было главным образом вызвано его намерением посвятить опекуна в их сердечные отношения. Он не утаивал от молодой девушки сомнений в благополучном исходе переговоров, стараясь в то же время утешить ее обещанием скоро вернуться.

Могла ли бесконечно смиренная в своей любви Мойделе позволить себе отговаривать Альфреда. Она была душой благодарна ему за доброе желание сделать решительный шаг к облегченно угнетавшего ее горя. Бедная девушка ни на что не надеялась. С грустью внимала она словам своего возлюбленного, и не в силах была преодолеть себя, не смотря на мольбы Альфреда мужаться, не падать духом при первом испытании и этим пощадить его покой в тяжелые дни предстоящей разлуки. Альфред был, конечно, прав. Ведь несчастья еще никакого не случилось; он имел полное право требовать от нее непреклонного доверия к себе, как доказательства любви. Твердо убежденная в неизменности его чувства, она не должна была поддаваться временному испытанию.

Но в ответ на все эти доводы Мойделе отрицательно качала головкой. Она не нуждалась в них и сомнения ее сокрушали. При всем смирении и покорности, молодой девушке и в голову не приходила мысль о том, что Альфред может покинуть ее после той памятной ночи. В жилах Мойделе недаром текла горделивая южная кровь матери: она ни минуты не сомневалась в горячих уверениях и клятвах своего возлюбленного, и вся вверилась ему. С этой стороны молодая девушка отдала себе раз навсегда совершенно ясный отчет в своих ощущениях и всякие колебания относительно будущего были давно устранены. Но ей представился теперь весь ужас внезапной разлуки, к которой она совсем не приготовилась, и вот что приводило ее в содрогание, вот почему покрылось мертвенной бледностью ее личико. Но самое горе подняло нравственные силы молодой девушки: она подавила щемившую в сердце боль и сдержала вырывавшиеся рыдания. Из беспечного ребенка разом созрела любящая женщина, непоколебимо решившаяся поставить на карту счастье всей своей жизни. Да, Альфред был прав. В любви и доверии – лежала основа всего и перед их силой стихали все страдания.

Мойделе как-то торжественно спокойно взяла за руку своего возлюбленного и со словами: «идем же, Альфред, идем», повела его наверх в свою комнату. Тут она достала свой маленький портрет, который, два года тому назад, написал с нее масляными красками ее покойный родственник, живописец. Она вручила его Альфреду с ласковой и далее веселой улыбкой. Молодой девушке думалось, что этим она хоть сколько-нибудь облегчит ему разлуку.

Полу-ребенок, полу-девушка, Мойделе была восхитительна на этом изображении. Восторг и радость при виде портрета, казалось, одухотворили его для Альфреда, который словно поверил тому, что в предстоявшие тяжелые дни он заменит ему поэтическую полную жизни Мойделе. Альфред горячо обнял девушку и, сняв с руки золотой перстенек с рубином, память своей покойной матери, вручил ей колечко, как подарок от той, которая всю жизнь носила его. Чуткая Мойделе была глубоко тронута поступком Альфреда.

Добланер не вернулся домой накануне вечера. Ему часто случалось, в своих дальних странствованиях, по целым суткам пропадать из дома. Так было и теперь, к потому влюбленные могли провести весь день, как им хотелось. Альфред предложил прогулку к каменному выступу с тем, чтобы и пообедать там, как тогда, при первой встрече. Мойделе весело захлопала в ладоши, но, когда Альфред упомянул о том, что там же придется и проститься им, глазки ее затуманились выражением беспредельной грусти и опять стало невыносимо больно от горькой действительности.

Наскоро были сделаны распоряжения по хозяйству, и хлопотливая Фефи поспешно уложила в сумку провизию копченого мяса, хлеба, сыра и бутылку красного вина. Когда все было готово, Альфред бережно уложил портрет Мойделе и они отправились по направленнию к западной части долины.

Был чудный день. Горы словно дремали в теплом свете осеннего солнца. Крутые откосы глетчера, расстилавшегося перед ними, играли бесчисленными красками причудливых ледяных призм.

Когда они достигли скалистого хребта, отделявшая каменный выступ, Мойделе, по обыкновеннию, пошла вперед, как вдруг она в испуге остановилась и вскрикнула, всплеснув руками: высокую сосну на каменном выступе рассекла молния, вероятно, в ту сильную и навеки памятную им грозу. Невольно вспомнился оглушительный удар грома, который раздался, когда они перешли через ручей. Мощная сосна отживала, хотя и зеленели еще ее раскидистые ветви. Альфред не мог преодолеть неприятного ощущения при виде расщепившейся коры в том самом месте, где он начал вырезывать их имена, а Мойделе, не чуждая суеверия, как и все горные жители, сочла это за дурное предзнаменование. Но всецело подчинившись мировоззрению своего возлюбленного, она отклоняла эту мысль и при словах Альфреда, что любовь их коренится не в дереве. А в сердцах их, где не могут сразить ее ни буря, ни молния, молодой девушке было только больно, что погибла именно эта сосна, украшавшая ее любимое местечко и бывшая свидетельницей их первой встречи.