Крепость Луны
Шрифт:
— Вечер добрый, — произнёс он, когда очередь подошла ко мне. — Ваше имя, сударь.
— Переяславский Николай Иванович.
— Мы знакомы, сударь? — поднял он глаза.
— Едва ли. Вы могли слышать имя, потому что я сыщик.
— Верно. Формуляр при вас?
— Я по личному.
— Тогда паспорт-с.
Я подал документ. Жандарм быстро внёс какие-то записи.
— Куда?
— В Кытляр.
— Причину путешествия можете назвать?
— Отец при смерти, — произнёс я и почувствовал, что во рту стало сухо и гадко.
— Сожалею
Идти на середину Площади я не решился. В этот тревожный час ожили с невероятной силой детские воспоминания и страхи.
Мне было года четыре, когда мы с отцом возвращались в Кытляр. Считая себя уже достаточно взрослым, я вытащил свою руку из руки отца и слишком близко подошёл к переправлявшемуся в другое место незнакомцу. По странной случайности, меня затянуло в образовавшуюся воронку, и я оказался в чужом городе рядом с незнакомцем, который, разумеется, ничего не подозревая, тут же направился по своим делам. Двое суток потребовалось отцу, чтобы, подключив все знакомства, магическими приёмами вычислить, в какой из двух сотен городов перенёсся его сын, и двое суток я провёл в приюте.
Боль пронзила сердце, и тоска свинцовыми кольцами ложилась на грудь. Невидящими глазами я посмотрел на Площадь. Как она была красива, но я не замечал красоты! Когда одни люди переносились в нужный город, на их месте оставался светящийся клочок тумана; когда другие прибывали в Альбург, с них сыпались искры, которые долго не гасли на камне, из-за чего вся Площадь казалась усыпанной мелкими тлеющими угольками.
Я сделал глубокий вдох, поднял ногу для шага и прошептал:
— Кытляр.
В теле почувствовалось онемение и покалывание, как будто все члены вдруг потеряли вес. Слух наполнилсяшумом сотен городов, а перед глазами за секунду пронеслись сотни Площадей. Потом разом всё оборвалось. И тут же из пустоты соткалась другая Площадь, а с шинели посыпались негаснущие искры. Грудь вобрала другой воздух, кажется, более теплый и родной.
— Довезу куда хош! — услышал я зычный голос и обернулся.
Это извозчик зорко следил за передвижениями на Площади, под одиноким фонарём кутаясь в тулупчик.
— Имение Переяславских знаешь? — крикнул я в ответ.
— Вёрстах в тридцати к юго-западу!
Я спешно прошёл мимо дремавшего жандарма.
— Мне бы скорее.
— По ночам езжу, недавно заступил, стало быть, лошадка свежая, почему бы не довести и поскорее? Только… — извозчик поглядел на меня очень внимательно, — погодите, кажется, вы в форме.
— А вы тех, кто в форме, не возите?
— Вожу, — улыбнулся мужик, — просто я подумал: если нашлась форма, авось найдётся и пистолет.
— Есть и пистолет.
— Тогда я покоен.
— Заплачу вдвойне.
— Об этом опосля. Будет ли где заночевать?
— Как в имении не найтись тёплому уголку?
— И то верно.
Я сел. Лошадь всхрапнула и понесла кибитку по мощеным улицам.
Я плотнее закутался в шинель и стал глядеть за тёмнеющие силуэты зданий. Начал
гадать, бывал лито здесь, то там, если бывал, то с какой целью. Вскоре воспоминания далекого прошлого уступили место тяжёлым мыслям об отце.Моё удивление было велико, когда взор упал на темнеющие громады деревьев. Я не заметил, как мы покинули город.
— И много разбойников по дорогам? — обратился я к извозчику.
— Довольно.
— Значит, здесь плохо работает жандармерия.
— Да где она в Рании хорошо работает?
Вопрос имел все шансы называться риторическим, поэтому я лишь пожал плечами.
Извозчик был обрадован возможностью поговорить.
— А вы какой профессии будете, позвольте спросить?
— Сыщик.
— О! — воскликнул извозчик. В голосе звучало смущение.
— Будь спокоен, — усмехнулся я, — сыщики к жандармам не относятся.
— Да я и ничего, — пробормотал извозчик. — А вы, простите, по какому делу в имение Переяславских?
— Мой отец при смерти.
— О! — снова воскликнул мужик, — Так вы, стало быть… того… или я ошибаюсь?
— Да, я сын, Николай Иванович Переяславский.
— Простите, барин… тревожу беседой…
— Оставь, мне скучно. Скажи, ты в городе живёшь? Кытлярский?..
Беседа продолжилась до тех пор, пока справа от дороги не засветился синими огнями столб и прямоугольная доска с надписью: "Родовое имение Переяславских".
Я больше говорить не мог. Извозчик, видно, понял это, и оба замолчали. Вывеска, сияющая во тьме, проскользнула и осталась позади. Мне стало и радостно, что я, наконец, дома, и снова тяжело, ведь отец…
Дорога несколько раз повернула, и скоро блеснул фонарь над крыльцом. Треть многочисленных окон усадьбы брезжила жёлтым светом. Похоже, никто не спал.
"Неужели умирает?" — скользнуло в голове, и ещё большая тяжесть опустилась на плечи.
Первыми нас встретили оглушительным лаем собаки.
— Свои, свои! — закричал я собакам, которые, издав напоследок по паре "гав", замолчали; одна из сук даже радостно тявкнула. Я обратился к извозчику: — Сейчас распоряжусь, чтобы устроили ночлег. Одному назад ехать не стоит.
— Благодарствую, — извозчик спрыгнул, собаки снова подали голос.
Я оглянулся вокруг и улыбнулся. Здесь прошло моё детство, отсюда берут начало почти все мои воспоминания. Слишком много в имении было прожито прекрасных дней и ночей, чтобы возвращение не трогало моё сердце радостью даже в эти страшные минуты.
Ноги сами тянули к крыльцу, с которого, в армяке на голое тело, в широченных ватных штанах, с фонарём в руках, уже спускался Никодим.
— Батюшка Николай Иваныч, вы ли? — вскричал он.
— Я, Никодим, я.
— Ах, поспешайте, поспешайте, отец ваш…
Слова его глухо отозвались в голове. Происходящее словно бы погружалось в какую-то муть.
Я сглотнул и с трудом проговорил:
— Никодим, позаботься, пожалуйста, о Павле, извозчике, который меня привёз. Негоже его одного пускать в обратную дорогу.