Чтение онлайн

– Обиделась, – сказал Костя.

– Ну и хрен с ней. У нас и свои с приданым есть. Жаль, старые сыграли в ящик, зато Тамарка осталась. Закурили Костин «Кент».

– У Томки теперь и Гау, и шмау, и шкафцы эрмитажные.

– Тошно, – сказал Костя.

– Да брось, Кось. – Аркаша пустил колечки дыма. – Мы с тобой чистые.

– Старух жалко.

– Да ладно. Раньше тут пачками укокошивали.

– Раньше – открыто.

– Закрыто тоже. Ты в наши подвалы сходи. Наверняка и газовая камера есть. А наверху катапульты – метать «самоубийц» вниз.

Лидию

с Маняшей Костя поддерживал по-мужски.

А самого бы кто утешил!

Костя нуждался в женщинах больше всего. Когда долго не было Кати, он искал новых подруг. Маняша, в общем, душевная.

Она хлопочет. Женское трудолюбие Касаткину тоже нравилось. Голова у Маняши опущена. Косица шмыгает, как мышиный хвостик. С косичкой она – как юная дева. Именно. Признаков жизни в ней мало. Оттого она хорошо сохраняется. Не стареет. Лицо почти без мор­щин. Хотя кожа серовато-рыхловатая, как у всех несча­стных.

Да, невеста Маняша не завидная.

Почему, впрочем, не завидная? Женись на ней Костя, был бы династический брак: тоже кровь в ней дом-на-набережненская, голубая.

Костя до сих пор по-советски делил мир на два: мы и они.

Шутка шуткой, – рассуждал брошенный Катей Костя, – но всё же. Женившись по расчету, люди, чаще всего, довольны. Где расчет, там и счастье. Жаль, время не то. Почему-то романтики корысть раньше ценили, а прагматики теперь – нет.

Костя заглядывал Маняше в глаза, когда она стояла рядом с чайником, задевал боком, вставая из-за стола, и накрывал рукой ее руку. Но нет, Маняша не искрила.

А Катя искрит? Он сказал – «хлев», а она сразу обиделась. А сама ведь первая раньше осмеивала. А он сказал любя.

Любя, долго обижаться на «хлев» не будешь.

Но в Костином доме, и правда, воздух был хоть и с набережной, а отвратителен.

Надышал в Доме на набережной убийца.

И Касаткин сидел у Маняши, утешался разговорами. Не секс, так слово. Какая, в конце концов, разница. Было бы лекарство.

А Маняша смотрела телевизор и рассуждала вслух.

– Не пойму я идиотов, – говорила она. – Охота им была!

– Была – что?

– Сновать по коридорам, заседать в залах. Зачем?

– Им интересно.

– Интересно вытирать чужую пыль? Можно подумать, своей дома мало. Набегут, нагалдят, говнюки. Зачем?

– Ну, ты няня Паня номер два, няня Маня. На экране, как нарочно, писатель Радзинский не к месту заговорил тонким голосом.

– Видишь, стул протирает.

– Он работает для тебя.

– Мне не надо.

– Ну, для себя.

– Неужели у него ничего не болит?

– Значит, не болит. А здоровым надо чем-нибудь заниматься.

– Зачем? Здоровье девать некуда? Костя вздыхал и упирался глазами в Маняшину серую блузку. На воротнике приколота была допотопная брошь – большой янтарь с мушкой внутри. Возможно, старинный подарок сбежавшего кавалера.

Вот и думай, кто лучше: хорошая, но убогая подруга или плохая, но классная.

Костя весь месяц

встречал Минина во дворе, в подъезде, на лестнице. Опять поговорил с ним у себя.

Обсудили Потехиных, Иванова, Блевицкого, жен­щин. Даже Джозефа помянули. Не стесняясь, Касаткин рассказал только про ссору с Катей из-за «гадюшника-хлева». Сплетничать про соседей Костя стыдился по-прежнему.

Сидели Касаткин с Мининым у Касаткина на кухне. Пили кофе без сахара и говорили без протокола.

Минин – зеленый еще, моложе Кости. Учился он в той же школе: Костя кончал, он начинал. Из детской, видимо, солидарности, Минин говорил с Костей на «ты».

– Знаешь, – сказал он, – ведь я клещами у ваших вытягиваю, кто был в тот день у старухи.

– А им откуда знать?

– Ну, хоть при них – кто сидел? Молчат, особенно старики. Боятся доносить. Тоже мне, благородные. Костя вздохнул.

– Раньше, – продолжал Минин, – были разговорчивые. А теперь вдруг спохватились.

– У них нет вкуса, – сказал Костя.

– А у тебя есть?

– Наверно, тоже нет. Но если что вспомню – скажу.

Особенно вспоминать было нечего. В тот день они с Катей раза два выходили. В лифте ехали незнакомые, но поди знай, к кому они. Тамара заглянула сказать, что уходит, среди дня. Порфирьева то ли простить ее не могла, то ли боялась.

– Когда Барабанова заходила к вам, не помнишь?

– Нет. Сказала – Роза ночевать не оставила.

– Значит, вечером.

– Она спешила. Ах, да! Сказала – бежит телек смотреть. У нее любимые передачи – Сикелев и «Куклы». А ей два часа ехать.

– Понятно. Часа в четыре.

У знакомых Порфирьевой стопроцентного алиби не было, ни у кого. Кто ходил в магазин – могли бы подтвердить продавцы, но те не помнили. А вечером свидетели имелись у Иванова, отмечавшего чей-то юбилей, – в ресторане.

Смерть Порфирьевой, как установлено, наступила от трех до пяти, так сказать, в пересменке. В такой час и невинный не объяснит, что делал.

– В общем, ловкий тип, – сказал Минин, – следов не оставил.

С Тамары взяли подписку о невыезде. Со смертью Панявиной наследницей становилась она. У Порфирьевой, оказывается, имелась сестра. Но о ней Барабанова, как говорит, не знала. И корысть – единственное, что против нее. Выходит, она сама себя обвиняет. Или морочит нас? Чтобы мы оправдали ее, раз она не боится невыгодного для себя признания…

Впрочем, приходил ли кто после Барабановой – неизвестно. До двери Порфирьева могла доползти.

– Эх, старухи, – не выдержал Минин. – Старушечья возня – всегда тоска зеленая.

– И что теперь будет? – спросил Костя.

– Что-что. Прикроют дело – «за неустановлением лица, подлежащего привлечению».

– И что же ты будешь делать?

– От безделья не умру.

А Леонид Иванович Иванов, владелец компьютерной фирмы, за что ни брался, устраивал всё вмиг. Вот и теперь он действовал.

Старухина квартира долго опечатанной не стояла. В июле Леонид Иванович въехал в порфирьевскую квартиру уже как новый хозяин.