Край ночи
Шрифт:
— Оно отливает алым, — сказала Надя, покачивая ладонью цветок из гнутых стальных язычков. — Что это было раньше?
— Машина, — ответил Алёша. — Это был лимузин Тани Липкиной. Муж его не захотел, подарил мне.
— Роза из лимузина, — улыбнулась Надя. — Дороти Паркер бы оценила.
Алёша улыбнулся ей в ответ, как зеркало — чуть грустно, нежно, обнажая верхние клыки — белые, самую малость длиннее обычных прочих зубов. Острые, как ножи. Улыбка юноши напоминала зевок кота.
— Я помню стих.
Алёша был скорее сторожевой пёс. Явившись в посёлок из ниоткуда около полугода назад, он — вероятно, ложно — представился как Алексей Авдеев, потанцевал в ресторане брейк-данс, был восторженно обласкан клубом скучающих местных дам — жён чиновников, домохозяек и матерей — и стал неофициальным стражем посёлка. Дамы любовно и, как ни странно, довольно толково подобрали
Август выдался тихий, сухой и жаркий. Молодую жену архитектора Липкина убили в самом конце лета. Убийцы, два нетрезвых гастарбайтера с расположенной неподалёку стройки, подстерегли Таню на стоянке супермаркета за чертой посёлка. Позарились на её драгоценности и машину. Пока телохранитель по капризу Тани бегал назад в супермаркет за кофе латте, её выманили из лимузина и размозжили голову молотком. Сорвали кольца, серьги, ожерелье и часы, забрали сумочку и угнали машину. Пока полиция перекрывала дороги, организуя пробку в несколько десятков километров, Алёша догнал лимузин, двигаясь по обочине или по крышам автомобилей, вытащил из него гастарбайтеров и убил молотком — тем самым, брошенным ими в луже Таниной крови. Расправу кто-то снял на телефон, и видео попало на рутьюб. Герман слышал от коллег, что некоторым дамам от просмотра поплохело, но к Наде это не относилось. Видео стало поводом для знакомства.
— Ты собираешься по делам? — спросил её Алёша. — Надь, можно я с тобой поеду?
— Алёше стоит поехать с нами, — вмешался Герман. — Если уж ты не хочешь взять группу сопровождения, как предлагал Кравчук. Унгерн — предатель, психопат и монстр, он не на нашей стороне и никогда там не был. Он запросто может решить убить тебя. Я не хочу с ним остаться один на один.
Герман рассчитывал, что Алёша, услышав эти слова, обязательно увяжется с ними, но недооценил Надино раздолбайство.
— Скорее он бросится на Алёшу, — сказала ведьма. — Это куда вероятнее. Он его ненавидит гораздо больше, чем нас. То есть возненавидит с первого взгляда. Мы же едем к Командору, — обратилась она к Алёше. — Помнишь, кто он? Если ты поедешь с нами, дело кончится смертоубийством. Так что не надо. Посторожи лучше дом. Там кошки.
— Окей, — согласился юноша. С Надей он был послушный и смирный, словно ручной доверчивый котик. — Я здесь побуду.
— Я тебе там оставила наливку, — сказала Надя. — В шкафчике в столовой.
— О. Спасибо. — Алёша прошёл мимо Германа в сени — всё то же чувство ожившей статуи — а вслед за ним в дом прошествовал пожилой белый кот, обычно ночующий во дворе. Герман вздохнул. Он даже не злился.
— Тогда вызываю группу.
— Не надо, — сказала Надя. — Герман, мы книжки ему повезём. И пальму в горшке.
— И тебя, на блюдечке.
— Он хочет что-то мне сказать. Если взять группу, он не станет говорить. Поездка будет бессмысленной. Не вопрос, Командор опасен, но мы вернёмся благополучно, Герман. Я знаю.
Его «я» снова разделилось. Пока один Герман вёл машину через ворота особняка к выезду за тройную границу посёлка, перекликался с постами на стенах и на шоссе и общался с привратниками, второй изучал предоставленный мультисенсорной маской план пятиэтажки, в которой когда-то жил Унгерн, и особняка Клюевой, прикидывая, где может ждать засада. Предвидение благополучного возвращения не могло его обмануть: если так и случится, то только благодаря ему. Напряжению всех его сил. С Можайского шоссе Герман проехал прямо на Кутузовский проспект, потом свернул направо, в одну из ведущих к северу улиц. Неказистый длинный дом в тихом и тёмном спальном районе бледной скалой выделялся над скудным своим обрамлением из дерев. Герман хорошо знал архитектуру подобных зданий, составляющих чуть ли не четверть жилого фонда Москвы — пять этажей, ряд подъездов, по три квартиры на лестничную площадку — одно-, двух- и трёхкомнатка. В них жили пенсионеры, синглы и молодые пары, бездетные или с одним ребёнком. Первый этаж в торце дома выглядел нежилым — глухо обитый пластиком по железным балконным перилам, без стёкол, он выходил на кусты малины. Герман обогнул их и припарковал машину перед вторым
подъездом, левым крылом взгромоздившись на тротуар. За низкой сеткой справа оказалась детская площадка — качели, горки, песочницы, расписной деревянный терем. Полоса клёнов отделяла её от футбольного поля. Это было до боли знакомое место — под деревьями виднелись столы для карт, шахмат и домино, слева от них хозяйственные постройки и парочка магазинов. За ними темнел гаражный массив и громады соседних пятиэтажек, сходящиеся под прямым углом. По двору гулял лёгкий ночной ветерок. Чуть слышно шелестел малинник, облетающие клёны. В кустах сирени вдоль дома прятались лавочки. Во всём огромном жилом массиве светилось меньше десятка окон.— В таких дворах раньше стояли открытые мусорники, — сказала Надя, оглядываясь вокруг. — Просто здоровые чаны для разных помоев. Мусор никто не сортировал. Я была очень маленькая, но помню.
Герман, как ему казалось, помнил, что такие мусорники ушли в прошлое ещё до рождения Нади. Но возражать он не стал. Мало ли как оно было на Украине; мало ли что может помнить ведьма, какой кусок общей памяти вдруг всплывёт в её голове. Завершив осмотр двора — ни души — Герман шагнул к подъезду. На лавочке под сиренью спала серая кошка. Услышав шаги, она приподняла голову.
— Киииса… — шепнула Надя и осторожно погладила пальцем кошачий лоб. Кроткое животное снова положило голову на лапы и закрыло глаза. Герман открыл дверь подъезда универсальным ключом сотрудника ФСБ.
— А раньше замков не было, — сказала ведьма. — Двери в парадных были открыты, входи кто хочешь, чужой и пьяный. В некоторых районах, бывало, ссали на лестнице. Часто за мусоропроводом.
Она включила свет. Герман пошёл наверх по пустой, чистой лестнице, держа Надю между собой и стеной. Рука его была на рукояти автомата — выстрелить в любой момент. Рой камер уже засвидетельствовал, что здесь пусто, но мало ли кто может ждать в квартирах… Стены над лестницей украшала наскальная живопись в стиле «чёрный, белый и красный». Чудовищный белый город под красным небом слепо таращился чёрным сонмом окон между вторым и третьим этажом. Герману неожиданно понравилась картина — свидетельство небанальности художника и жильцов, каких-то не совсем мещанских интересов.
— В таком доме жил мой дедушка, — сказала Надя. — Жил и умер.
Медная табличка на обитой дерматином двери нехитро гласила «24. Унгерн». Герман вынул из кармана ключ.
— Не надо, — Надя коснулась его руки. — Командор прислал мне код.
И она ввела в замочную панель пять латинских букв: EMETH.
Комнатная пальма в пузатом рыжем горшке давно погибла от жажды. Вокруг горшка лежали сухие длинные листья, улики её увядания. Остался только ребристый иссохший ствол. Однокомнатная квартира была почти пуста, как будто отсюда кто-то съезжал. Или только планировал заселиться. Пока Надя складывала в пакет бумаги, диски и книги, Герман разобрал сосновую книжную полку и крест-накрест перевязал доски пластиковым шнуром. Во второй пакет пошли две бутылки дорогого коньяка, складной нож и немытая кружка; в третий — единственная в квартире смена белья.
— Кресло здешнее, — сказал Герман, — стол, плита и подавно. Меблированная квартира. Выходит, всё.
— Возьмём растение, — сказала Надя.
— Оно засохло.
— Всё равно возьмём.
Надя вынула из пакета кружку и пошла на кухню. Герман слышал, как она наполняет кружку водой. Вернулась и полила сухую землю в горшке. Герман сложил пакеты в дорожную сумку, перекинул её через левое плечо, взял сложенную полку в ту же руку — с правой стрелять, если что — и покинул квартиру, ступая за девушкой, осторожно несущей по серым ступеням мёртвую пальму.
Внизу Надя выудила у него из кармана универсальный ключ, выгребла из почтового ящика пачку писем и, не глядя, тоже сунула их в сумку. Письма были официальные, от коммунальных служб и с работы. Герман успел заметить знакомый серый конверт ФСБ.
Спящей кошки на лавочке больше не было. Герман положил свою ношу в багажник, поставил туда же пальму и, поворачиваясь, заметил животное — кошка перебралась в укромное место в кустах.
— В Северодонецке была когда-то трехцветная кошка, — сказала ведьма, глядя как будто в эти кусты, но куда-то мимо и дальше. — Она жила перед парадным моей бабушки. Очень красивая была, пушистая такая. И доверчивая, просто ужас. Это была самая доверчивая кошка в мире. Всем давалась гладить. Она там жила много лет, спала летом под лавочкой. Пёстрый пушистый бублик лежал. — Надя руками показала круглость спящей кошки. — Я каждый год приезжала, она там была. Фафаня, так её звали. Фафаня.